Николай Шагурин - Рубиновая звезда (Сборник)

Вот тут Ясько и вырвался, как молния, из-за крохотной планетки, за которой укрывался, как за щитом. Все тело его напряглось словно дамасский клинок, сопротивляющийся усилию на изгиб, и нервы обрели остроту клинка, лоб покрылся холодным потом: прямо перед ним была боевая рубка «Лотоса».

Рефлекс сработал быстрее мысли. Откинувшись назад, астрокапитан рванул рукоять излучателя и энергетическим лучом, словно ножом, срезал рубку.

Тогда Ясько и Горачек увидели, что «Лотос» замедляет ход. В аппаратуре прямой телесвязи щелкнуло, малый экран замерцал. Ясько понял, что Цандарис хочет иметь с ним «личное свидание» и повернул рубчатое колесико настройки.

Да, это, несомненно, был сам Цандарис: лицо, знакомое по портретам, обрюзгшее, мятое, с какими-то зыблющимися чертами, как на плохой, «смазанной», фотографии, грузный торс, облаченный в рубаху с короткими рукавами и растерзанным воротом. Потухшие глаза глядели отрешенно из-под сонно опускающихся век и на всем облике его лежала печать крайнего изнеможения.

— Что вы хотите от меня, астрокапитан? — угрюмо спросил он.

— Вам это отлично известно: беспрекословной и немедленной сдачи.

Цандарис ощерился, на губах появилась пена, всем обликом своим и повадкой он поразительно напоминал затравленного волка.

— Безоговорочная капитуляция?! Этого не будет, астрокапитан! Оставьте меня в покое. Дайте мне уйти и я обязуюсь никогда больше не показываться в границах Солнечной системы…

В этот момент сзади Цандариса появилась вторая фигура длинная, костлявая, обросшая неряшливой бородои и внешне вся такая же опустившаяся, как и командир «Лотоса». В левой руке этот человек держал блестящий металлический рычаг, вроде большого гаечного ключа. Он пошатывался и на первый взгляд его можно было принять за пьяного.

Человек опустил руку на плечо Цандариса. Сказал негромко:

— Пора сдаваться, хозяин! Горючее на исходе.

Цандарис дернулся, как ужаленный:

— Как ты смеешь, Хойт! Сдача? Тюрьма? Суд? Никогда! Я выключу магнитное поле и освобожу антивещество! Пусть все летит в преисподнюю!

Лицо Цандариса исказилось, он стремительно повернулся, намереваясь, видимо, привести в исполнение свою угрозу. Но Хойт преградил ему дорогу.

— Будем сдаваться, хозяин! — настаивал он. — По мне лучше снова очутиться на Земле, хотя бы и в тюрьме, чем подыхать здесь, у черта на куличках…

Цандарис оттолкнул его — прочь! — и кинулся к двери.

И тут Ясько и Горачек, с любопытством наблюдавшие эту сцену, увидели следующее: Хойт переложил рычаг из левой руки в правую, шагнул вслед Цандарису, взмахнул рычагом и опустил его на голову «хозяина».

Потом повернулся к экрану и жестом, древним, как история человеческих распрей, медленно поднял руки вверх — последний оставшийся в живых на борту «Лотоса».

НОВАЯ ЛАМПА АЛАДДИНА

Из Шахразады XX века

Аладдин потер лампу, и перед ним по

явился джин гигантского роста и ужасаю

щего вида.

— Я раб лампы и того, кто ею владе

ет,- заревел он. — Приказывай! Может

быть, ты хочешь, чтобы я построил дво

рец или разрушил город?

Сказки тысячи и одной ночи

Но ведь и вымысел может Пролить нем

ного света на то, о чем писалось, как о

реальных фатах.

1. ОБРЫВОК ПЕЧАТНОЙ БУМАГИ

Санта-Барбара, столица маленькой республики Микроландии. В центре города, в квартале от дворца диктатора, высится восьмиугольная афиша-тумба (таких реликтовых сооружений теперь уже не встретишь ни в одной европейской столице). Афиша мюзик-холла:

«Тропические страсти». Оперетта: «Сорок любовниц», музыка Амадео Пинкетти. Кинотеатр «Аполло»: американский гангстерский фильм «Целуй меня насмерть». Театр «Гиньоль»: «Рука мертвеца». И среди пестрых афиш, кабаре, дансингов, стриптизных заведений и кабаков высокого разряда болтается по ветру обрывок бумаги, на котором крупным шрифтом значится:

Внимание!

10.000 крезо будет выплачено тому, кто задержит, и 5.000 крезо тому, кто укажет местопребывание особо опасного преступника ТИЛО РУН-РИНА, обвиняемого в государственной измене.

Остальное оборвано, но можно заметить, что дальше была помещена фотография. Весьма вероятно, что некто, желающий заработать 10,000 крезо, оторвал и унес портрет опасного государственного преступника.

Прямо напротив афишной тумбы полукруглая арка ведет во двор мрачного кирпичного здания коммерческого суда. В ясные дни под аркой можно видеть человека экзотической наружности, смуглого, горбоносого, черноусого и черноглазого, в чалме и пестром халате. Это предсказатель судьбы Хуссейн Абдулла Исхак. Он сидит на низенькой скамеечке, перед ним разостлан коврик, на котором разложены яркие раковины, целая коллекция полудрагоценных камней разных цветов и огранки (Хусейн объясняет клиентам, что каждому характеру соответствует определенный камень), и на подставке из яшмы — хрустальный шар, в котором Хусейн созерцает будущее. Его никто не гонит отсюда. А в клиентах недостатка нет: люди бизнеса во многом зависят от случая и потому — суеверны.

— Рад видеть тебя, дорогой Кербер, — сказал он высоким, писклявым голосом. — С нетерпением жду твоего чрезвычайного сообщения…

Дельфас откашлялся.

— Да, экселенц *.

Он возлагал на эту аудиенцию большие надежды. Нужно было только заинтересовать диктатора.

Дельфас перегнулся через стол и многозначительно произнес:

— Что бы вы сказали, экселенц, если бы я предложил вашему вниманию волшебную лампу Аладдина?

2. ДИКТАТОР И ЕГО НАПЕРСНИК

Незадолго до того, как был объявлен розыск государственного преступника Тило Рун-Рина, Кербер Дельфас, государственный наушник второго класса, имел аудиенцию у диктатора Микроландии. Он вошел в приемную, придав верхней половине туловища наклон в 45 градусов. Здесь полагалось сдать портфель (личное оружие у него отобрали еще при входе во дворец).

Распахнулась бронированная дверь. К диктатору Дельфас взошел уже с наклоном в 90 градусов, так что металлические наконечники аксельбантов, свисающие с левого плеча, звякнули о паркет. Дельфас был тощ, долговяз, и диктатор усмехнулся: черт, как бы не переломился…

Наконец Дельфас выпрямился, и густое серебряное шитье на воротнике и обшлагах мундира заблестело в лучах заходящего солнца, проникавших сквозь пуленепробиваемое стекло огромного окна. Диктатор любил представительность и приближенных одел в импозантные мундиры. Сам диктатор был разряжен как рождественская елка: столько было навешано на нем всякой золотой бахромы, шнуров, шевронов, орденов ве