Андрей Чертков - Миры Стругацких: Время учеников, XXI век. Важнейшее из искусств

— И что, много напакостил? — сочувственно покачал головой Алек.

— Да нет, пошвырял вещи, бумагу по полу раскидал… Еще вот бумажки на дверь приклеивает…

— Да, досадно, — отозвался Сневар. — Раньше его шутки были значительно остроумнее… А вы так и не выяснили, кто это?

Я отрицательно покачал головой.

— Но вы не унывайте, Петер, — продолжал Алик. — Ведь ничего не пропало?

— Нет, — ответил я. — Только вот прибираться самому ужас как неохота, а на общее обсуждение выносить как-то не хочется.

— А вот это, дружище, как раз не проблема! — радостно воскликнул Алек и, жестом усадив меня в кресло, скрылся за дверью.

Он вернулся через пару минут, довольный и румяный, как Санта-Клаус, и, потирая руки, сообщил, что все улажено.

— Женщины, мой друг, — удовлетворенно сообщил он. — Женщины созданы, чтобы делать этот мир уютнее. Поэтому не будем им в этом мешать.

Мы перебрались к камину, и Алек открыл бутылку портвейна.

— Вы можете не беспокоиться, Петер, — заверил он меня, наполняя бокалы. — Кайса не только приберет в вашей комнате, но и, несмотря на очевидный недостаток ума, ничего об этом не расскажет. Потому как просто не видит ничего необычного ни в беспорядке, ни в его ликвидации.

Я был благодарен Сневару за услугу, поэтому честно осушил первый бокал, после чего попытался подняться и уйти. В голове моей вертелся Мозес и его необыкновенная история. Но Алек удержал меня за руку и тихо и печально попросил:

— Останьтесь, Петер. Посидим, выпьем немного. Возьмем небольшую паузу…

— Пожалуй, вы правы, — отозвался я. — То, что мне сейчас нужно, — это хорошая пауза.

Сневар иронически взглянул на меня и снова наполнил бокалы.

— Скажите, Алек, — вдруг, неожиданно для себя самого, спросил я, — а вы могли бы поверить в то, что вся эта история в отеле… с убийствами, пришельцами… роботами… что она действительно произошла?

Сневар непонимающе взглянул на меня, удивленно нахмурив белесые брови.

— Ну вот если представить, что все, что рассказывает этот настоящий Петер Глебски, правда? — попытался объяснить я.

— Пожалуй, не поверил бы. Прежде всего не поверил бы в то, что человек, будь он трижды честен с самим собой, способен написать о себе чистую правду. Поверьте мне, Петер, любой, даже самый искренний человек, описывая собственную персону, всегда постарается преподнести себя другим, в более выгодном свете. Поэтому если этот ваш Глебски якобы совершенно откровенно рассказывает о том, как он, извините, облажался, то из этого можно сделать один простой вывод: на деле он, скорее всего, поступил еще хуже и гаже. В инопланетян, впрочем, я тоже не слишком верю… Да и стоят ли веры пришельцы, если тот, настоящий, Мозес хотя бы немного напоминал нашего? Гадостный старикашка…

Я усмехнулся, соглашаясь. И Сневар задумчиво достал сигареты и закурил.

— Знаете, — добавил он, немного помолчав, — этот отель навевает на меня какую-то лирическую меланхолию. И горы вокруг, и эти снежные пространства. Кажется, если бы я был помоложе, как вы, например, я бы мог здесь быть удивительно счастлив… Чем старше становишься, тем сложнее, дружище, быть счастливым. Но в этом отеле есть что-то такое, что позволяет если не обрести покой, то хотя бы приблизиться к нему. А это уже, в определенном смысле, счастье…

Он мечтательно посмотрел в окно, на сиреневые отроги гор. А я вдруг заметил, что он старше, чем я предполагал. И от этого мне стало как-то неприятно и неуютно, настолько, что я даже закашлялся и отвел взгляд. Мне, по правде сказать, всегда неприятна людская откровенность в том случае, если в ней нет острой необходимости. Есть в ней что-то аморальное, неприличное. Для меня это всегда было чем-то вроде разговоров о болезнях. Они вполне приемлемы, если вы ведете их со своим лечащим врачом, но едва ли интересны человеку случайному, почти постороннему. Я не врач, не судья и не пастор, чтобы уметь выслушивать откровенности. Такая откровенность всегда требует откровенности в ответ. А я совершенно не желал в этот самый момент выворачивать себя наизнанку, отчего почувствовал к Алеку что-то вроде неприязни или досады, но Сневар смотрел в окно и, к счастью, не мог видеть выражения моего лица.

— Не знал, что вы такой неисправимый романтик, Алек!.. — раздалось вдруг у меня за плечом.

Я обернулся и увидел в дверях, как всегда доброжелательного и бесцеремонного, дю Барнстокра, за плечами которого виднелись крупная атлетическая фигура Олафа и взлохмаченная шевелюра Рона. В руках дю Барнстокра сияли три свеженькие нераспечатанные колоды.

— А мы тут с ребятами собирались в минуты отдыха душевного… — Дю Барнстокр помахал в воздухе картами. — Разрешите нашей компании присоединиться к вашей.

— Собственно, я уже соби… — начал было я, но дю Барнстокр продолжал:

— Наш уважаемый господин Андварафорс потребовал новой битвы, а дю Барнстокры никогда не отказываются от реванша. Присоединяйтесь, дружище! — провозгласил он, и компания принялась устраиваться, шумно передвигая кресла и стулья.

Алек изъявил желание присоединиться.

— О, ч… — чуть было не выругался я, когда в одном из повернутых от окна к столу кресел обнаружился дрессировщик.

Старик лежал в кресле, запрокинув голову на спинку и приоткрыв рот. Его сухонькая фигурка, съежившись, почти полностью ушла в большой, плохо скроенный пиджак, жесткий воротник которого теперь впивался старику в щеку.

— Что, очередная шутка Симонэ? — не оборачиваясь в мою сторону, поинтересовался Сневар. — Или это проделки нашего Альпиниста?

— Надеюсь, он жив? — настороженно произнес Олаф, осторожно склоняясь к лицу дрессировщика.

Старик не шевелился и не подавал признаков жизни. В этот момент скрипнула дверь, и в комнату медленно прошествовал Лель. От его длинной, влажной на концах шерсти пахло сигаретным дымом и снегом. Сенбернар неторопливо подошел к креслу и потянул старика за полу пиджака. Дрессировщик захрапел и пошевелился. Лель что есть силы дернул хозяина за рукав.

— Что, уже пора, старина? — не открывая глаз, поинтересовался старик.

— Добрый день, господин Ольгерт, — весело поприветствовал дю Барнстокр, видимо единственный, знавший старика по фамилии.

— Добрый день, Казик, — отозвался господин Ольгерт, открыв глаза и медленно поднеся к ним большие карманные часы. — И всем вам, господа! — добавил он, заметив остальных, пораженно уставившихся на воскресшего дрессировщика. — Собака! — взорвался господин Ольгерт, как только глаза его оказались на достаточном от циферблата часов расстоянии, тут же, видимо, забыв обо всех присутствующих. — Ты должен был разбудить меня десять минут назад!