Тимур Литовченко - До комунизма оставалось лет пятнадцать-двадцать

— Понимаете, Ольга Васильевна, — начала она осторожно... и вдруг ее словно прорвало! Света рассказала все, что помнила, начиная с первого сна и вплоть до мучающих ее в настоящий момент сомнений. Девушка не знала, что с ней творится. Сама себя не понимала. Конечно, Ольга Васильевна просто замечательная, любимая учительница, Света вполне ей доверяла. Но рассказывать такое...

— Девочка, послушай, а тебя не водили к психиатру?

Вот этого и следовало ожидать! Этого девушка боялась больше всего! Ее отчаяние было настолько велико, что она готова была прямо с мостика прыгнуть в грязный холодный поток.

— Как-то мама таскала к невропатологу. Оказалось все в порядке. Давно, — с трудом призналась Света (а в голове мутилось от отвращения и стучало: вот дура набитая, доверилась на свою голову!). — Но потом я никому ничего не рассказывала. Вам первой...

Девушка вздрогнула, потому что рука Ольги Васильевны осторожно легла ей на плечи.

— Что я могу тебе сказать...

(А что вы можете сказать, дорогая и любимая учительница! Все это сплошные

бредни...)

— Твои сны... или не знаю, как их назвать... Кажется, ты начиталась на ночь Гоголя. “Майская ночь”, “Страшная месть” или еще что-нибудь в этом роде. “Вий”, например. Все эти живые мертвецы под землей — бред какой-то.

(Разумеется, Ольга Васильевна!)

Света задрожала, учительница принялась осторожно поглаживать ее волосы.

— Но кто рассказал тебе про Куреневку? Откуда ты все знаешь?

Она ослышалась?!

Света медленно повернула голову и посмотрела на учительницу. Ольга Васильевна пытливо вглядывалась в лицо девушки, словно ответ был написан в глубине ее глаз.

— Никто не рассказывал. Я видела, — пролепетала Света.

— Но ты же не родилась еще в шестьдесят первом году, как же ты могла видеть? Во сне? В том сне? — допытывалась учительница. Света молча кивнула.

— Странно.

Ольга Васильевна смотрела вдоль “коридора”, образованного железнодорожной насыпью и бетонным забором мебельной фабрики. Говорила медленно, нестерпимо медленно:

— Я была тогда не Куреневке и видела все. Только вот не помню, в марте это было или в апреле. Понедельник был точно, и число тринадцатое. (Света вздрогнула.) Господи, какая тогда была гроза! (Света вновь вздрогнула.) Моя мама проснулась ночью и говорила, что отродясь не помнит такого. А утром соседи сказали: на Куреневке наводнение, разлилась грязь, есть погибшие. У меня отец работал на обувной фабрике, у них что-то там с планом было, по ночам продукцию “гнали”, и он как раз должен был ехать домой после ночной смены. (“Как Юра”, — с ужасом подумала девушка.) На свое счастье папа задержался на работе дольше, чем рассчитывал и не попал под сель. Господи, девочка, ты не представляешь, что там было! Люди возвращались с третьей смены и ехали на первую, пересменка в трамвайном депо, где куча народу; тут все и полилось. Мы с мамой ничего не знаем, телефон на фабрике не отвечает. У нее руки-ноги отнялись, я дала ей валерьянки, сама кинулась на улицу, добралась с Шулявки на Подол — трамваи не ходят, линию на Пущу перерезало. Остановила грузовик, сказала: “У меня папа на Куреневке”. Водитель без разговоров посадил в кабину, едем, я реву в три ручья, девчонка еще, двадцать лет...

Ольга Васильевна на некоторое время замолчала, сглотнув подкативший к горлу комок. По насыпи мчался длиннющий товарный состав. Колеса отрывисто стучали на стыках рельсов: тк-тк, тк-тк, тк-тк... Казалось, конца не будет пропыленным вагонеткам, цистернам и платформам.

— Около “Эталона” он меня ссадил, дальше шла пешком. Ноги заплетаются, а я иду... Все болото грязи было оцеплено поднятыми по тревоге солдатами и милиционерами в два или три ряда. Я ору: “Там папа!” Не пускают. Поплелась обратно. Помню, мчится мимо грузовик, кузов забит мебелью. Дверца шкафа открыта, хлопает, с внутренней стороны зеркало, и в нем отражается вся улица. Потом вертолет пролетел, смотрю — с него лестница спущена, а на ней прицепился ма-ахонький человечек, черненькая такая букашка. Я подумала: “Хоть бы моего папу так вытащили!” Но он задержался на фабрике, а я не знала. Домой пришла уже днем, а там — папа. Живой. Что тут со мной было! Господи, что было...

— А грязь раскапывали? — спросила Света, когда учительница вновь замолчала.

— Раскапывали. Наши потом сообщили: погибло десять человек. Те, кто слушал “Голос”, говорили, что погибло десять тысяч. Но в таких случаях всегда надо брать среднее, — Ольга Васильевна выразительно посмотрела на девушку, и она прекрасно поняла значение этого взгляда: ни учительница, ни ее знакомые — никто не слушает вражеские радиостанции, и вообще Ольга Васильевна ничего ей только что не говорила. — Погибло сотни две-три, не больше. Только никто никогда их не пересчитывал.

— А кого все-таки откопали? — настаивала Света.

— Депо трамвайное раскапывали, рядом с депо трамвай с пассажирами занесло. Кассира какого-то с большими деньгами накрыло. Двух девушек в телефонной будке нашли...

Не вытерпевшая при упоминании о последних, Света с надеждой спросила:

— А Юру... Юру Петриченко тоже нашли? Он там был, чуть выше по склону. Ему деревом ноги придавило, но он вырвался... — однако учительница так взглянула на девушку, то она тут же замолчала.

— Откуда я знаю, как их всех звали! Достаточно народу погибло, и все. Еще ведь внизу у “Спартака” больница была и домов сколько, и на улицах. Говорят, горку подмыло, и корпус “Павловки” обвалился, детсад снесло.

“Значит, все это правда! Все точно так и было”, — подумала Света, услышав последние слова.

— А ты говоришь, Юра Петриченко. Кто ж его знает! Кроме того, как раскапывали? Идет сапер с миноискателем, где услышит звонок, там и копают. А остальное, говорят, бульдозерами заровняли, когда Бабий Яр засыпали.

Девушка удивленно посмотрела на учительницу.

— Что ты на меня уставилась! — непонятно почему рассердилась Ольга Васильевна, но тут же одумалась и тихо сказала: — Прости, погорячилась. Неприятно все это... Да, засыпали! Не замыли, так засыпали. Нет там ничего, поедь и посмотри. Деревья, то есть, выросли, и стоит то ли дикий парк, то ли хилый лесок посреди Киева. Так что никто бы твоего Юру и искать не стал. Даже при желании. Не было его. И вообще ничего не было!

Света не понимала Ольгу Васильевну. Как то есть не было?! Она ж сама говорила...

— Так нельзя, Ольга Васильевна! Надо предупредить людей.

Учительница улыбнулась ей, но сказала вполне серьезно: