Кшиштоф Борунь - Барьер. Фантастика-размышления о человеке нового мира

Улыбнулся Годревур, и была это последняя его улыбка:

— Уж он-то будет достоин…

Слуги внимали подобострастно, дворяне — в почтительном молчании, но без подобострастия, а господа рыцари выхватили мечи свои, и над затоптанным, забрызганным кровью снегом прозвучал их клич:

— За Артура и за Британию!

Так, двух с половиной лет от роду, стал Ланселот дворянином. И сделал его дворянином отец — слуга по рождению, но не по духу.

О детстве Ланселота много рассказывать не придется. Он жил так же, как и все отпрыски лучших дворянских семейств страны, всегда был досыта накормлен и красиво одет, привык считать дворец своим домом, и, пожалуй, лишь две черты, проявившиеся в нем в эту пору, заслуживают внимания. Ланселот никогда не забывал, что он дворянин новоиспеченный и что попал в сей круг ценою смерти отца своего, а потому сохранил исполненную достоинства сдержанность, и не ударила ему в голову спесь, столь часто завладевающая юными баловнями судьбы. Другая его черта с виду тому противоречила, хотя лишь уравновешивала спокойную его любезность и чуткое понимание своего места. Ланселот — потому, быть может, что не глупцом уродился, — по мнению воспитателей своих, обладал умом, острым как бритва, хотя это скорей всего преувеличение; во всяком случае, он легко держался наравне со своими товарищами, а потом и опередил их всех в изучении тех законов, обычаев, обязанностей и прав, какие полагалось знать возле Артура людям этого положения и звания. Почти невероятно, за сколь короткое время Ланселот, дитя простолюдина, выучился чтению, письму и даже латыни. Ланселот во всем хотел быть первым — возможно, желая доказать Артуру, что достоин королевских милостей, а еще более (так мне кажется) доказывая это самому себе и памяти Годревура. Он всегда помнил, что происходил из простого звания и обязан дворянством только геройству своего отца, а потому мечтал покрыть герб свой такою славой, какая еще не сияла на земле бриттов. Поскольку же был он учтив, но не раболепен и чувство меры никогда не смешивал с робостью, то пользовался всеобщей любовью. Впрочем, в этой любви доставало и пренебрежения, ведь дворянство его было недавнее.

В те времена, как и нынче, люди давали друг другу прозвища, обозначая тем, по суждению их, наиважнейшее в человеке. Ланселот в различные периоды жизни своей, не подозревая о том и того не желая, менял прозвища, как змея шкуру. В десять — четырнадцать лет называли его Длиннокудрым Ланселотом, и дамы Артурова двора — среди них и юная, почти дитя еще, Гиневра, которая как раз в эту пору с невиданным блеском явилась в историю бриттов одесную короля, как супруга его, — частенько ласкали и завивали пальчиками эти кудри, охотно играли с милым, спокойным, разумным и, надо думать, красивым мальчиком. Потом пристало к нему прозвище Легконогий: что правда, то правда, никто не танцевал на веселых пирах так красиво, а когда надо, и бурно, как Ланселот. Должно быть, он и в этом желал превзойти прирожденных вельмож. Оттого и получалось у него лучше.

Каждому из нас ведомо, что в наше беспокойное время все пригодные к войне мужчины рано — беда немалая — начинают обучаться искусству владения оружием. Ланселота стали учить в одно время с его приятелями-сверстниками, однако он отдался сей суровой науке с такой страстью, как никто из них. Конюхи жаловались, что молодой господин Ланселот не иначе как привораживает лошадей: выматывает каждую до последнего, а они все равно только ему в руки даются, у других ржут, артачатся. И мастеров боя, его обучавших, он бесил до крайности: они-то приступали к занятиям с подобающим почтением, но он своими наскоками, выпадами и ударами совершенно выводил их из себя. Наконец, и они набрасывались на него всерьез, колотили почем зря и, бывало, в праведном своем гневе не раз вышибали Ланселота из седла копьем с укутанным в мягкое наконечником. А после учения во всю прыть, какая только была им доступна, бежали вымаливать прощение у короля Артура и у самого Ланселота. Но король и юнец лишь весело хохотали, осушали вместе с жалобщиками громадные кубки, и Артур, стукнув Ланселота по затылку королевской своей десницей, громоподобным голосом приказывал мастерам-учителям бить и кромсать его, словно репу! Но внезапно он обрывал смех, и тогда сурово звучали его слова:

— Вот вам мой приказ: чтоб отрок сей был обучен всем верным приемам нападения и обороны. Да будет так и не иначе!

Учителя понимали: это говорит уже король, а не веселый кутила. Они молча откланивались и уходили.

Когда, после разных иных видов оружия, настал черед секиры, потребовалось больше осторожности, ибо оружие это, даже при тяжелых доспехах, может оказаться смертельным и в том случае, когда удар направлен не яростью, а только расчетом. Ланселот все чаще сдерживал себя, потому что вскоре — быть может, как раз благодаря предкам своим, землепашцам и охотникам, или благодаря собственной своей силе — стал владеть секирою лучше, чем его учителя. То же было и с булавою. Наставники славили его умение, устроили ему испытание перед самим Артуром; однако же Ланселот был собой недоволен, он считал, что не владеет еще тяжелым прямым палашом, для одной руки удобным. И мечами разных видов овладел недостаточно. Потому не давал он покоя своим наставникам. Он хотел знать все — обманные движения, неожиданные выпады, знать, как ловчее повернуть коня, чтобы сбоку обрушить со свистом страшный, неотразимый, рубящий удар, и как принимать удары самому.

— А как отбить удар крестовиной?

— Крестовиной? Крестовиной меча?! — Учитель фехтования с иссеченным шрамами лицом был в растерянности, — Но это не по-рыцарски… Парировать полагается клинком. А крестовиной — это уж если… Это все равно, что признать свое поражение. Рыцарь так не поступит даже в крайности.

— Рыцарь? — смеялся Ланселот, — Ну-ка живо, обучи меня!

Он научился и этому.

Перечитав кое-что из написанного, из будущей моей хроники, понял я, вот сейчас, например, в эту минуту, что слишком увлекся и скачу вперед галопом, словно несомый боевым конем, а ведь для того, чтобы обрисовать целое или хотя бы попытаться сделать это, надобно же и терпение. Ибо в эту пору Ланселоту уж восемнадцать лет, для него настало время осваиваться с оружием под приглядом мастеров, а я еще и не обмолвился даже о самом, может быть, главном — о сложных и глубоких отношениях между Ланселотом и Артуром. Так что приходится мне по этой причине вернуться на целых четыре года назад.

Артур взошел на трон совсем еще юношей, правил же долго. И проходили над ним — как и над всеми нами, кого мать на свет родила, — дни, недели, месяцы и годы. Король все больше старился и мало-помалу забывал о том Артуре, который принял корону королевскую. Даже цели, какие он сам пред собою ставил когда-то, словно бы как-то поблекли, ибо столько забот и горестей, столько победных войн и несчастливых, потонувших в крови сражений кружилось у него в памяти, что в этом хаосе медленно, но с роковой непреложностью удержался только король, Артур же сгинул — тот Артур, который искал Дракона, который (по династическим соображениям) женился на Гиневре, — и остался Артур-старик, который по вечерам, прогнав с глаз долой интриганов приближенных, избавясь от умной предупредительности Гиневры, кою видел насквозь, словно в чистую воду глядел, призывал к себе Ланселота. Долгие вечера сиживали они так вот, вдвоем, Ланселот подбрасывал в огонь буковые чурбаки, и смотрели они на взвивавшиеся языки пламени, и отменно чувствовали себя оба, в тиши и покое, король и его маленький паж.