Владимир Заяц - Тяжелые тени

Переводчик слышал, как после звонка где-то в глубине квартиры взахлеб заплакал ребенок. Даже сквозь обивку двери донесся до него резкий женский голос:

- Трус! Сколько можно?! Иди сам и открывай!

Глухой мужской голос забубнил:

- Сейчас, душа моя. Сию минуту.

Глазок налился светом, потом затемнился, и тот же мужской голос тревожно спросил из-за двери:

- Вам чего? Вам кого?

- Я землянин. Переводчик Представительства. Я нуждаюсь в вашей помощи.

За дверью воцарилось долгое молчание.

- Сейчас. Подождите, - сказал наконец голос.

Звякнула цепочка. Дверь отворилась. На пороге стоял очень бледный А-Линь-доду и смотрел на Владимира круглыми бессмысленными глазами.

15

В то утро А-Линь-доду проснулся задолго до рассвета. Чтобы не разбудить жену, он лежал не шевелясь и смотрел прямо перед собой неподвижным взглядом.

Сейчас за А-Линем никто не наблюдал, и он не прилагал никаких усилий, чтобы его лицо выражало именно то, что требовалось по ситуации. Если бы Миль-са, внезапно проснувшись, посмотрела на лицо мужа, ее бы поразил смертельный испуг.

Нет, на лице А-Линя-доду не было выражения злобы, или ненависти, или другого сильного человеческого чувства. Выражение это трудно описать словами. Тускло светились на сером лице льдистые глаза, и шевелились, змеясь, губы, произнося жуткие речи, полные ненависти ко всем и ко всему.

Да, неправы были те, кто считал, что Испытание прошло для А-Линя-доду бесследно. Так могло показаться только на первый, самый поверхностный взгляд. В самом деле: походка у А-Линя - прежняя, манера причесываться, забрасывая волосы назад, - прежняя, ямочка у кончика носа - давний след глубокого фурункула - и та на месте. Изменилось главное - внутренняя суть нейрофизиолога.

Изменилось у А-Линя даже отношение к одежде. В его гардеробе исчезло все яркое, все элементы, которые хоть кем-то могли быть расценены как вызов.

Взять хотя бы дибуферную накладку к промежуточной фалде. Этот элемент одежды более всего к лицу молодому человеку левого толка. Солидный человек умеренных взглядов с негодованием отринет это вопиющее нарушение традиций. Но убрать его - означало лишиться расположения значительной части молодежи. И А-Линь-доду нашел выход: стал заказывать не дибуферную, а монобуферную накладку.

Его коллеги, руководители других секторов, от души хохотали над подобным новшеством. Через неделю они тихо посмеивались. Потом смех прекратился, и через месяц все руководители секторов с Главой института вкупе, щеголяли в костюмах с монобуферной накладкой к промежуточной фалде.

Глаженье брюк тоже превратилось для А-Линя в серьезнейшую проблему. Как часто их гладить? Ежедневно? Люди расхлябанные поймут это превратно, расценят как вызов. Гладить брюки раз в неделю? Аккуратисты отвернутся от него. И А-Линь-доду нашел выход: стал гладиться раз в три-четыре дня.

Многое, что возникло в поведении А-Линя после Ужасного Случая, обуславливалось тем, что у него, попросту говоря, возник "пунктик". Психиатры даже при самом тщательном обследовании не нашли бы у него отклонения от нормы; в крайнем случае, объявили бы о наличии "пограничного состояния". А вот житейское определение "пунктик" вполне подходило.

А-Линь-доду остался прекрасным работником, великолепно ориентировался в обстановке. Внешне он был абсолютно нормальным человеком, образцовым работником, хорошим семьянином.

Но однажды в бессонную ночь явилось к нему неожиданное, как удар, откровение. Он привстал, отодвинулся от теплого бока мерно храпящей жены и, задрожав, окинул помутившимся взором спальню. Его осенило, что, когда в их институте (да и в других учреждениях) внезапно исчезают неугодные люди, то причиной этому то, что их съедают. В самом прямом смысле этого слова. Забивают, как домашних животных, - и к столу. А в некоторых учреждениях лежит под стеклом график. И есть в нем графы: "кто ответственный за съедение" и "сроки исполнения".

А-Линь-доду понимал, что доказать это невозможно. Но неожиданное открытие и не нуждалось в доказательствах. Оно существовало как некая объективная данность, явившаяся А-Линю в момент прозрения.

С той ночи А-Линь-доду стал жить под тяжким грузом страшного знания. Груз был слишком тяжел, и физиолог сделал несколько бунтарских попыток трезво проанализировать ситуацию.

Логические доводы, словно бледные тени, бродили возле неуязвимой идеи всепожирания. И А-Линь-доду стал жить, как живут некоторые атеисты, в Логоса не верующие, но на всякий случай втихомолку молящиеся ему.

На работе А-Линь-доду раньше всех улавливал новые веяния, исходящие от начальства, и старательно выполнял то, что требовалось. Выполнял, разумеется, не самым первым, чтобы не нажить себе врагов.

Он одним из первых вступил в черносотенное общество "Борцов за веру", раньше многих начал говорить о величии откровения и преступности попыток постижения разумом законов Непостижимого; философской стороной алхимии, как это ни было трудно, А-Линь-доду овладел вторым или третьим в институте. Для этого он после работы закрывался на кухне и до полуночи, пугая жену нездоровым бормотаньем, вдалбливал себе в голову, сколько медикамента и сколько ртути надлежит соединить, чтобы получить золото, лучше рудничного.

- Ртуть холодна и влажна, благодаря лунам; она горяча и суха, благодаря светилу, - повторял он безмерное количество раз.

Когда часы били полночь, приходила Миль-са, брала его холодную и влажную руку своей - горячей и сухой - и увлекала в спальню. А-Линь-доду уныло плелся следом и, глядя на ороговевшие пятки жены, мелькающие из-под ночной рубашки, продолжал бормотать:

- Логос есть философский камень Вселенной, ибо он преобразует наши души.

Ранним утром, когда послышался звонок в дверь, А-Линь-доду не разумом, а обостренным чутьем понял: пришел час нового Испытания.

Глядя в глазок на землянина, он испытывал мучительное сомнение. Впустить? Не впустить?

Не впускать страшно. Вон какой зверюга! Дверь в щепки разнесет. Да и последствия межпланетные неизвестно какие будут. А виноват будет снова он, А-Линь-доду. Тогда его точно - подрумяненного, с душистой травкой во рту подадут к столу какого-нибудь начальника.

Впускать... Землянин в разорванной, запачканной одежде. Оглядывается беспокойно. Значить, его преследуют. Кто может его преследовать? Только законные власти. Если преследуют законные власти, то землянин преступник. Укрывая преступника, сам становишься преступником. И тогда его наверняка подрумяненного, с душистой травкой во рту... Н-да, замкнутый круг!

А-Линь-доду снова глянул в глазок - землянин грозно хмурился. Физиолог дрогнул и решил впускать.