Александр Плонский - Плюс-минус бесконечность (сборник)

Герасимов пожал плечами.

— Из каких соображений? Схема разработана в институте Академии наук… Старшим научным сотрудником…

— Ну и что? Какая разница, где и кем разработала схема! Важно, почему ее использовали вы. Может быть, она лучше других? Или проще?

— Генератор обладает исключительной стабильностью.

— Неверно. Такая простая схема не обеспечит высокой стабильности. Но, допустим, я ошибаюсь, докажите это.

Герасимов молчал. На миловидном лице проступили пятна.

— У меня больше нет вопросов, — сказал Зорин.

Он взял ведомость и, не колеблясь, поставил тройку.

В перерыве к нему подсел Бахметьев.

— Эка вы, голубчик… У парня в семестрах одни пятерки, пожалуй, с полсотни наберется, а вы ему всю обедню хотите испортить.

— Здесь не обедня, а защита дипломного проекта.

— Разве проект плох? — вступил в разговор Оболенский. — Читали, что пишет профессор Руденко? Наша кафедра рекомендует Герасимова в академическую аспирантуру…

— Проект хороший, — согласился Зорин. — Поэтому я поставил три, а не два. Мы ведь оцениваем по совокупности и проект, и защиту. А защита…

— Вся рота шагает не в ногу, один поручик… — обиженно фыркнул Оболенский. — Мы все поставили пятерки, вполне заслуженные дипломником, лишь товарищ Зорин, придравшись к пустяку…

— Пустяк? — Зорин почувствовал, что вот-вот взорвется, и больно стукнул об стол костяшками пальцев. — Скажи он честно «не знаю», так нет… Наука, видите ли, не установила! И схему выбрал, чтоб безошибочно, а в чем ее достоинства и недостатки, разобраться не соизволил. Пятерки в зачетной книжке заслонили от вас главное…

— Сан Саныч, вас к телефону!

Зорин возвратился минут через пятнадцать. В коридоре толпились студенты и новорожденные инженеры: сейчас они болели за своих друзей. Все взволнованно разговаривали. Возникали, чтобы тотчас раствориться в общем гуле, отдельные возгласы.

— А как он его… А он…

— Слушайте, слушайте, что скажу…

— Вовремя вернулись, голубчик! — встретил Зорина Бахметьев. — Это, кажется, по вашей части.

Перед комиссией стоял «Любознайкин». Он только что закончил доклад.

Зорин раскрыл папку с пояснительной запиской. Криво бегущие уродцы-буквы, неряшливые, размазанные рисунки, многочисленные отпечатки пальцев, способные привести в восторг дактилоскописта. Казалось, автор проекта не подозревал о существовании циркуля: кружки на схемах были нарисованы от руки и по форме напоминали кляксы.

— Как вы допустили такой проект к защите?

Гудков развел руками.

— Понимаете, мы… я…

— Неприятно, очень неприятно, — проговорил Оболенский. — Но в семье не без урода… План выпуска, знаете ли, престиж кафедры.

— Итак, вопросы, — напомнил председатель. — Прошу, товарищ Зорин.

— Подойдите ближе.

«Любознайкин» шагнул вперед.

— В этой схеме у вас ошибка. Найдите ее.

— Вот здесь, — последовал неожиданно быстрый и точный ответ.

— Еще одна схема. А в ней все верно?

— Нет, я забыл нарисовать емкость.

— Скажите, — перебил Оболенский, — каков ваш личный творческий вклад… Рациональное зерно…

— Антигравитатор. Я придумал антигравитатор, — оживился «Любознайкин».

— Антигравитатор? Что еще такое? — недоуменно воскликнул Оболенский.

— Да я покажу, у меня макет сделан. Одну минуту… Сережка, неси! — крикнул «Любознайкин» на всю аудиторию.

«Ну и макет… — подумал Зорин. — Нарочно так не спаяешь, вкривь и вкось… Все наспех, на живую нитку… А сверху, похоже, крышка от кастрюли…»

— Сережка, тяни шнур, включаю!

Запахло паленым, из макета повалил дым.

— Вы свободны, — ледяным тоном сказал Бахметьев и, повернувшись к Гудкову, понизил голос: — Не понимаю, профессор… Чтобы на вашей кафедре… Ой, что это?

Крышка от кастрюли взмыла вверх и, едва заметно покачиваясь, зависла под потолком.

Наводка

В. П. Кузьмин был недоволен своей внешностью. Конечно, кандидат наук — не оперный тенор, внешность для него не столь важна. Но, согласитесь, нос и губы коренного жителя Папуа вряд ли к лицу человеку с московской пропиской. По этой причине Виктор Павлович никогда не возникал перед телевизионной камерой: наделенный более чем богатым воображением, он представлял, как нелепо будет смотреться на экране. К тому же, у него была смешная привычка непроизвольно дергать себя за ухо.

А вот по радио Кузьмин выступал часто, с научно-популярными беседами для детей среднего и старшего школьного возраста. Текст он наговаривал сам и ударения никогда не путал, чем снискал симпатии обаятельной женщины и блестящего диктора Ольги Высоцкой.

Записывали его в Доме радио на улице Качалова, а гонорар платили на площади Пушкина, в большом сером здании, где, наряду с другими заведениями, находилась касса, перед которой дважды в месяц толпились знаменитости из мира искусств (Кузьмин чувствовал себя среди них белой вороной). Как-то ему посчастливилось занять очередь за самой Валентиной Леонтьевой — тогда, в конце пятидесятых, это была обыкновенная женщина в мохнатой желтовато-серой шубе.

Говорил Виктор Павлович сипло: в детстве он решил стать великим певцом и, перетрудившись, надорвал связки. Ольга Высоцкая перед записью, бывало, советовала полушутя-полувсерьез:

— Выпейте пивка в буфете, глядишь, голос и прорежется.

Кузьмин конфузился и переживал, а Высоцкая, добрая душа, успокаивала:

— Зато вы за Райкина деньги получать можете… По телефону.

Все это было и прошло. Вот уже полгода, как В. П. Кузьмин расстался с Москвой. Большая наука устремилась в Сибирь, волна подхватила и унесла молодого кандидата, мечтавшего о докторской. А в сибирском НИИ, куда его пригласили, условия для работы были отменные.

…Кузьмин сидел за столом в лаборатории, которой заведовал, смотрел на экран осциллографа и дергал себя за ухо. «Идиотское письмо, — думал он. — Может, подшутил кто-нибудь?»

Вспомнил, как однажды ему позвонили и сказали, что на студии спуталась пленка, а через двадцать минут передача, и если он не придет и не выдаст текст прямо в эфир, то будут большие неприятности. Кузьмин, возможно, побил рекорд, пробежав от улицы Щусева, где работал, до улицы Качалова за одиннадцать минут с секундами.

Дежурный милиционер потребовал пропуск.

— Какой еще пропуск! — задыхаясь, прохрипел он. — Передача срывается, меня ждут!

— Ничего не знаю, — сказал милиционер, — звоните в студию.