Жюль Верн - Том 7. «ЧЕНСЛЕР». ГЕКТОР СЕРВАДАК

- Вас, Андре!

- Господин Казаллон, я только продлил ваши мучения!

- Все равно, господин Летурнер, - говорит подошедшая к нам в эту минуту мисс Херби, - вы исполнили ваш долг!

Чувство долга - вот что неизменно поддерживает мисс Херби. Она похудела от перенесенных лишений; полинявшее платье разорвано, свисает клочьями, но ни одна жалоба не срывается у нее с языка; молодая девушка не поддается унынию.

- Господин Казаллон, - спросила она, - мы обречены на голодную смерть?

- Да, мисс Херби, - ответил я почти жестко.

- Сколько времени можно прожить без еды?

- Дольше, чем принято думать! Может быть, долгие, бесконечные дни!

- Люди более крепкие страдают сильнее, не так ли? - спрашивает она.

- Да, но зато они скорее умирают.

Как я мог так ответить молодой девушке? Я не нашел ни одного слова надежды! Я бросил ей в лицо голую, жестокую правду! Или во мне угасло всякое чувство человечности? Андре Летурнер и его отец, присутствовавшие при этом разговоре, поглядывали на меня удивленными ясными глазами, расширенными от голода. Они, должно быть, спрашивают себя, я ли говорю все это.

Несколько минут спустя, когда мы остались с глазу на глаз с мисс Херби, она сказала мне вполголоса:

- Господин Казаллон, окажете вы мне одну услугу?

- Да, мисс, - отвечаю я взволнованно; я готов сделать для мисс Херби все, что в моих силах.

- Если я умру раньше вас, - продолжает мисс Херби, - а это может случиться, ведь я слабее вас, - обещайте бросить мое тело в море.

- Мисс Херби, я совершенно напрасно...

- Нет, нет, - протестует она с полуулыбкой, - вы были правы, что именно так говорили со мной, но обещайте исполнить мою просьбу. Это - малодушие. Живая, я ничего не боюсь... Но после смерти... дайте же мне слово, что бросите меня в море.

Я обещал. Мисс Херби протянула мне руку, и я почувствовал слабое пожатие ее похудевших пальчиков.

Прошла еще одна ночь. Минутами мои страдания так жестоки, что у меня вырываются стоны; потом боли стихают, и на меня нападает какое-то оцепенение. Очнувшись, я с удивлением вижу, что товарищи мои еще живы.

Повидимому, лучше других переносит лишения наш буфетчик Хоббарт, о котором я почти не упоминал до сих пор. Это низенький человечек с хитрой физиономией и вкрадчивым взглядом; он часто улыбается одними губами, глаза его всегда полузакрыты, как бы для того, чтобы скрыть мысли. Все в нем фальшиво. Я готов присягнуть, что это лицемер. Я уже сказал, что лишения, повидимому, мало отразились на нем... Не то чтобы он не жаловался - напротив, он без конца хнычет, но, не знаю почему, это хныканье кажется мне притворным. Посмотрим, что будет дальше. Буду следить за этим человеком, так как у меня возникли на его счет некоторые подозрения; хотелось бы проверить их.

Сегодня, 6 января, Летурнер отозвал меня в сторону и сказал, что хочет «поговорить по секрету». Он не желает, чтобы его при этом видели или слышали.

Я отправляюсь с ним на самый дальний край плота, и, так как уже наступил вечер, темнота скрывает нас от посторонних взоров.

- Сударь, - говорит мне вполголоса Летурнер, - Андре очень слаб! Мой сын умирает с голоду! Сударь, я не могу этого видеть! Нет, я больше не могу!

Летурнер произносит эти слова голосом, в котором слышится сдержанный гнев, глубокое отчаяние. О! Я понимаю, как должен страдать этот отец!

- Нельзя терять надежду, - говорю я, беря его за руку. - Какое-нибудь судно...

- Сударь, - продолжает отец, прерывая меня, - я говорю с вами совсем не для того, чтобы выслушивать банальные утешения. Никакого судна не будет, вам это хорошо известно. Нет. Я имею в виду совсем другое. Сколько времени мой сын, вы сами и все остальные ничего не ели?

- Запас сухарей кончился второго января. Сегодня шестое. Значит, уже четыре дня... - отвечаю я на этот неожиданный вопрос.

- Четыре дня как вы не ели! - заканчивает Летурнер. - Ну, а я не ел восемь дней!

- Восемь дней!

- Да? Я сберегал сухари для моего сына.

У меня выступают слезы на глазах. Я беру за руку Летурнера... Я едва могу говорить. Я смотрю на него!.. Восемь дней!

- Сударь, - произношу я наконец, - что я могу сделать для вас?

- Тсс! Не так громко! Чтобы никто не слышал!

- Говорите же!

- Я хочу, - шепчет он, - я желаю, чтобы вы предложили Андре...

- А вы разве не можете?..

- Нет! Нет!.. Он понял бы, что я лишал себя пиши ради него!.. Он отказался бы... Нет! Надо, чтобы это исходило от вас...

- Господин Летурнер!..

- Умоляю вас! окажите мне эту услугу... величайшую из всех... Между прочим... за ваш труд...

При этих словах Летурнер берет мою руку и тихонько гладит ее.

- За ваш труд... Вы покушаете сами... немного?..

Бедный отец! Слушая его, я дрожу, как ребенок. Я весь трепещу, и сердце у меня громко стучит! А Летурнер тихонько вкладывает мне в руку маленький кусочек сухаря.

- Берегитесь, чтобы никто вас не видел? - говорит он. - Эти звери вас убьют. Вот тут дневная порция, но завтра я дам вам столько же.

Несчастный отец не верит мне! И, быть может, он прав: почувствовав этот кусочек сухаря в своей руке, я чуть не поднес его ко рту!

Я устоял, и пусть читатели поймут все, что не в силах выразить мое перо! Ночь наступила внезапно, как всегда на низких широтах. Я незаметно подхожу к Андре Летурнеру и отдаю ему кусочек сухаря, будто бы сбереженный мною.

Молодой человек, не раздумывая, хватает его.

- А отец? - спрашивает он, опомнившись.

Я отвечаю, что господин Летурнер получил столько же... И я тоже... Что завтра... и в следующие дни... я смогу давать ему по такой же порции... Пусть берет... Пусть берет, не колеблясь!

Андре не поинтересовался, откуда у меня этот сухарь, он жадно поднес его ко рту.

В этот вечер, несмотря на предложение Летурнера, я не ел ничего!.. Ничего!..

XL

- Седьмое января. - Морская вода, почти беспрестанно заливающая плот, как только поднимается волнение, стала разъедать кожу на ногах у некоторых матросов. Оуэн, которого боцман после бунта держит связанным на переднем конце плота, находится в самом плачевном состоянии. По нашей просьбе с него сняли веревки. Сандон и Берке тоже пострадали от едкой соленой воды, а мы пока пощажены: волны почти не доходят до задней части плота.

Сегодня боцман, обезумев от голода, стал грызть куски парусов, деревянные шесты. У меня еще и сейчас отдается в ушах скрип его зубов. Несчастный не в силах дольше выносить такие мучения и старается хоть чем-нибудь наполнить желудок, чтобы обмануть голод. После долгих поисков он, наконец, находит болтающийся на одной из мачт обрывок кожи. Ведь кожа все же вещество органическое, и он пожирает ее с невыразимой жадностью. Повидимому, боцману становится легче. Все мы следуем его примеру. Кожаная шляпа, козырьки фуражек, все съедобное, что мы сумели отыскать, - все идет в ход. В нас говорит какой-то звериный инстинкт, которого мы не в состоянии подавить. В эту минуту можно подумать, что в нас не осталось ничего человеческого. Никогда не забуду этой сцены!