Александр Борянский - Время покупать черные перстни

Об этом Сошкин знал. Но сидел дома и простуженно ругал жену, которая, блудливо косясь, шарила по комнате в поисках метрики. Собственно, это существо именовалось не иначе как «бэ-у жена» — они разбежались еще год назад, что, однако, не мешало «бэ-у» искать и находить затерянные при отъезде вещи.

— Ледоруб дать? — ядовито поинтересовался Сошкин, глядя как «бэ-у» вскрывает холодильник. — Если ты заворачивала говядину в метрику, то я съел давно. Обеих.

«Бэ-у» вздохнула, причем тяжело — только соленые огурцы застили сквозную флюорографию холодильника. По-хозяйски закупорила рассол и уселась на диван, от валика к валику разметав цыганские юбки. Она улыбалась. Зубовная эмаль пылала здоровьем и больно ранила Сошкина… Может, за такую же улыбку он ненавидел Васю Крота.

— А мама сегодня фаршу купила…

— Марья, я занят!

— … и с чесночком…

— Опять за старое?

— …обкатала в сухариках…

— Марья, вон отсюда!

— Сошкин, кидай нетленку. Зимиримся — котлеток порубаем…

«Бэ-у» ревновала к литературе давно, на измор. Порой — как дети ревнуют больных одноклассников к освобождению от физкультуры. Сошкин же самоосвободился от всего. Взаимный вакуум копился два года. Первым взорвался хрупкий автор.

— На Андромеды свои ори! — обиделась Марья и ушла к маме.

С тех пор под видом поиска иногда даже прибирала в квартире, обретшей за время разлуки замогильный вид. Беда Сошкина заключалась в том, что он однажды не устоял, наблюдая, как Марья старательно, вручную, очень долго вытирала под диваном…

— Ты ж ни одного мужика нынче не пропускаешь… — уже сейчас шептал он с упреком, погрузивши лицо в теплые полудоли, лихим тореро накручивая цыганские юбки…

— Брехня-я-я… — стенала Марья, упираясь для жару… Котлетками Сошкин все же не соблазнился. Марья ушла, глупой своей веселостью озадачив соседа по коммуналке…

А в это же самое время председатель Вася Крот вручал Степному добрый шмат рукописей.

— Листаните, Илья Кириллович, наши хлопцы накропали. На Сошкине особо сфокусируйтесь. Уровень! У него, ик…

В председателе, погибая от нищеты, жил Третьяков… Степной позвонил самолично. Трубка представилась — Сошкин обмер…

— Я читал ваши вещи… Н-да… Действительно, у вас «уровень». Пожалуй, после некоторой доработки, я смог бы пристроить пару-тройку рассказов. Но… вторжения, пришельцы, экология, знаете ли… Как у вас со временем?

— У меня есть… — покрываясь пьяной росой, забормотал Сошкин. — Есть роман, неоконченный, правда… Путешествие во времени, герой — положительный, даль — светлая…

— Я имел в виду, — холодно отсек Степной, — имеете ли вы время для встречи со мной?

— Да! — выпалил Сошкин…

Издатель ждал, сидя на гостиничной койке.

В очках глаза Степного слегка пузырили. Бородка мокрым помазком стекала с губы и шарахалась под челюсть, а в общем, весь его розово-вспухший анфас напоминал глубоководного окуня, внезапно извлеченного на поверхность.

Губы Степного пожевали и сплюнули:

— Присядьте пжалст-т-т…

Сошкин нащупал стул и оседлал краешек.

— Я не дорассказал о романе…

— Позвольте сперва… — морщась, перекрыл Степной, — вернуться к нашим баранам. Вы понимаете — я работаю в коллективе. Нам всем миром решать — резать или не резать…

Сошкин мелко трясся, соглашаясь.

— Понимаете, нужна бомба.

Сошкин еще кивнул по инерции и оцепенел:

— Бомба?

— Что же вы все буквально… Нужен шлягер, «коренной», так сказать, а остальные рассказы — «пристяжными», тогда ваш дебют пойдет лихо, эдак, с бубенцами.

Сошкин приосанился и понятливо дрогнул.

— На какую тему?

— По-деловому, — приятно заломил бровь Степной. — Буду краток. Вы понимаете, что сейчас щекочет массы — развенчания, вскрытия, прочая историческая мертвечина. Фантастика слегка подрастеряла свои позиции. Совместить бы насущные проблемы с жанром, а? Слабо? А ведь, представьте, таковых произведений нынче не шибко много. Старики еще не раскачались. А судя по тому немногому, что я прочел, вы, молодой, энергичный, вполне могли бы блеснуть…

— Я понял! — осененно зажмурился Сошкин. — Машина времени! Герой попадает в прошлое, в самый пупок, в тридцать седьмой…

— Не то…

— Да?.. О-х-х… — далее прошибло Сошкина. — Круто… Значит, все наоборот. Сталин не умирает, а, похищенный машиной времени, возникает на съезде…

— Эко вас зациклило! — досадно крякнул Степной. — Все это избито, как швед под Полтавой… У вас же есть «Пытка» — почти готовая вещь, параллели налицо! Все чином, по Эзопу: похожая планета, жуткая, зверская, режим, диктатор, плененный землянин, из нею пытаются выдоить информацию. В интересном он положении — пальцем его не тронешь, только аннигилировать или нах хауз… Концовка совершенно бездарная. Он отказался, и его убили. Что это за молодогвардейщина такая? Оглянитесь, ведь народ вокруг… прямо скажем — говенный народ, на Кошевого не тянет. Здесь душевные терзания нужны, достоевщинка, соблазн! Процентщица где? Где грань предательства?

Степной, чуть накренившись, гипнотизировал Сошкина.

— Ну что зверланги могли у него спросить? Ну атомную бомбу. Любой порядочный инженер ее знает. Скучно. Что-нибудь такое, что помогло бы правящему клану в борьбе за власть…

— Может, телевидение? Нет? — Сошкин закусил губу. — Щас-с… агитация, распределители, фарш… тьфу!

— На планете, как я понял, нечто вроде репрессий. Ну что, что, что интересного мог сообщить землянин этим держимордам? Этим палачам…

— Гильотина?

— Ну неужели вы думаете…

— Магнитофоны для прослушивания? А?!

— Этим гестаповцам…

— Мюллера? Тьфу… Так, так, так… идеологическое… нет… кумовство, дефицит, очереди, прописку… господи…

— Эко вас…

— Пытка! — выпалил Сошкин и опунцовел. — В смысле, не название рассказа, а зверланги потребуют рассказать о земных пытках. Дескать, история Земли богата этим добром, давай, брат, делись! Физиология-то сходная.

— Неплохо, — улыбнулся Степной («Фарфор!» — позавидовал Сошкин). — Усложним задачу: например, они пожелают, чтобы герой ИЗОБРЕЛ новую пытку…

— Да-да-да! — тараторил Сошкин. — Он, конечно, отказывается, но ведь… убьют же?

— Убьют, — уверенно кивнул Степной. — Вот здесь-то мы и добираемся до настоящей литературы. Внутренний конфликт — это шикарно! Положим, герой, прокрутив в уме все известные ему пытки, неожиданно придумывает новую, да такую лютую…

— Что поседеет от ужаса!