Роберт Мак-Каммон - Жизнь мальчишки (Том 2)

Мне ведено было приготовить для Рибеля место в сарае Лизандеров, рядом с кухней. В этом сарае уже водилась кое-какая живность, в частности, в клетках обреталась парочка птиц, в колесе без конца носился сурок. Из птиц там жили канарейка и волнистый попугайчик, две другие птичьи клетки были пусты. Я спросил об этом миссис Лизандер, и та ответила, что очень любит сладкоголосое пение канареек, и принесла пакетик птичьего корма.

- Покормишь наш их пациентов? - спросила она, и я сказал, что да, конечно, покормлю.

- Только давай им понемножку. Они еще не совсем оправились, но скоро им должно полегчать.

- Кто их хозяева?

- Попугайчика принесла миссис Гровер Дин. А владелица канарейки - правда она миленькая? - миссис Юдит Харпер.

- Миссис Харпер? Моя учительница?

- Да, совершенно верно.

Наклонившись вперед, миссис Лизандер стала разговаривать с канарейкой, издавая языком тихие щелкающие звуки. Тихие и нежные трели, которые выводила жена ветеринара, показались мне очень странными, потому что лицо, производящее их, более всего напоминало лошадиную морду. Заметив, что в кормушке появился корм, канарейка принялась осторожно выбирать себе на завтрак семена.

- Ее зовут Колокольчик. Привет, Колокольчик, ты мой ангел!

У Луженой Глотки есть канарейка по имени Колокольчик! Вот это да, в голове не укладывается!

- Больше всего на свете я люблю птиц, - говорила мне тем временем миссис Лизандер. - Они такие доверчивые, так близки к Богу и так добры и чистосердечны. Только посмотри на них, на моих крылатых друзей.

Проводив меня обратно в гостиную, миссис Лизандер показала мне свою коллекцию из двенадцати фарфоровых птичек, аккуратно расставленную на пианино.

- Я привезла их с собой из самой Голландии, - сказала она. - Сколько я себя помню, они всегда были со мной, эти маленькие птички.

- Они очень красивые.

- Они не просто красивые, они прекрасны. Глядя на них, я предаюсь приятным воспоминаниям: я вижу Амстердам, каналы и тюльпаны, тысячи тюльпанов, отчего весной склоны холмов словно в огне.

Миссис Лизандер взяла в руку крохотную малиновку и указательным пальцем погладила ее алую грудку.

- Когда мы бежали, мне пришлось в спешке укладывать чемоданы, и мои птички сломались. Разбились вдребезги. Но я склеила их снова, собрала каждую по кусочку. Я постаралась, видишь, Кори, трещины почти незаметны.

Миссис Лизандер показала мне вблизи, где птички разбились на кусочки и как она склеила их.

- Я тоскую по Голландии, - проговорила она. - Очень тоскую.

- Может, вам стоит вернуться назад? Вы когда-нибудь думали об этом?

- Когда-нибудь, может быть, это станет возможным. Франц и я, мы много говорим об этом. Мы даже купили проспекты туристических фирм. Но тем не менее.., то, что случилось с нами.., нацисты и все эти ужасы.

Жена ветеринара нахмурилась и осторожно вернула малиновку на ее прежнее место между иволгой и колибри.

- Не все, однажды разбившееся на части, удается так просто склеить снова.

Я услышал собачий лай. Это был голос Рибеля, хриплый, но уже окрепший. Лай Рибеля доносился до нас через вентиляционное отверстие, поднимавшееся из подвала на цокольный этаж.

И сразу после этого я услышал, как доктор Лизандер зовет нас:

- Том! Кори! Идите сюда, скорее!

Мы застали доктора Лизандера за очередным измерением температуры Рибелю, в сотый или двухсотый раз. Рибель, по-прежнему сонный и притихший, похоже, все еще собирался умирать. Измерив температуру и озадаченно покачав головой, доктор Лизандер принялся осторожно накладывать лечебную мазь на искалеченную морду Рибеля. Доктор придерживал при этом иглы с прозрачными трубками, по которым в тело Рибеля все еще текла прозрачная жидкость, какой-то укрепляющий раствор.

- Я хочу рассказать вам кое-что. О температуре этого пса, - сказал он нам. - За последний час я измерил ему температуру четыре раза.

Док Лизандер взял со стола свой журнал и прочитал нам столбики цифр.

- Это неслыханно! Совершенно неслыханно!

- Что это означает? - спросил отец.

- Температура тела Рибеля опускается, медленно, но неуклонно. В течение последнего часа мне казалось, что температура стабилизируется, но это было временное явление; полчаса назад началось новое снижение, гораздо ниже той черты, что бывает после смерти. Вот, взгляните сами.

- Господи Боже мой, - охнул отец. - Так он совсем холодный.

- Вот именно, Том, млекопитающие не могут существовать при такой температуре тела, шестьдесят шесть.., это слишком мало.., это совершенно невозможно!

Я дотронулся до носа собаки. Он был ужасно холодный, непривычно, невероятно холодный. Мягкая шерсть Рибеля стала жесткой и колючей. Его голова медленно повернулась, и единственный уцелевший глаз отыскал меня. Он начал вилять хвостом, хотя это и требовало видимого усилия. Потом его язык выскользнул наружу из ужасной раны на морде, превратившейся в неподвижную, вечно улыбающуюся маску, и лизнул мою руку. Так вот, этот язык был холоден, как могильный камень.

Но Рибель все еще был жив.

Рибель остался в доме дока Лизандера и пробыл там несколько дней. За это время мистер Лизандер зашил Рибелю рану на морде, сделал кучу уколов антибиотиков и хотел было ампутировать искалеченную лапу, но Рибель неожиданно начал изменяться. Белая шерсть на лапе Рибеля выпала, и на свет появилась мертвая серая кожа. Заинтригованный переменами, доктор Лизандер решил повременить с ампутацией, наложил на лапу шину и стал наблюдать. На четвертый день интенсивного лечения, которое проводил док Лизандер, у Рибеля начался кашель, потом его стало рвать и у него отрыгнулся кусок мертвой плоти с кулак величиной. Доктор Лизандер положил кусок плоти в банку с формалином и показал мне и отцу. По словам доктора, это было мертвое легкое Рибеля, которое проткнули осколки ребер.

Но пес все еще был жив.

С самого дня трагедии каждый день после школы я ездил на Ракете к доку Лизандеру, чтобы проведать моего пса. Каждый день док Лизандер встречал меня с новым удивлением на лице, и каждый день у него было для меня что-нибудь новое: то Рибель отрыгнул кусочки костей, которые могли быть только осколками его раздавленных ребер, то из разбитой челюсти выпали зубы все до одного, то поврежденный глаз в один прекрасный день выкатился из глазницы словно белый фарфоровый шарик. Сначала Рибель несколько раз поел немного мяса и полакал воды, и газеты, которыми было выстелено дно его клетки, постоянно были измяты и пропитаны кровью. Через несколько дней Рибель совсем перестал есть и почти прекратил пить воду, он отказывался даже смотреть на еду, какие бы лакомства я ему ни приносил и чем бы ни соблазнял. Свернувшись клубком в углу клетки, он все время разглядывал что-то, находившееся у меня за спиной над правым плечом. Я понятия не имел, что могло так привлечь его внимание, и с ума сходил от беспокойства, думая о переменах, происходивших с моим приятелем. Он мог часами лежать неподвижно, словно провалившись в сон с открытым глазом, внимательно смотря проносившиеся в пустом воздухе сны. Он не реагировал даже тогда, когда я щелкал у него перед носом пальцами. Иногда, каждый раз неожиданно, вырываясь из странного ступора, Рибель принимался лизать мои руки своим мертвенным языком и тихо скулить. Он дрожал, плакал, он был ужасно несчастным, а потом снова впадал в свой туманный ступор.