Чарльз Ю - Как выжить в НФ-вселенной

Пиксели МИВВИ тоже выстраиваются в слезливую гримаску, она загружает подпрограмму плача и начинает тихонько пошмыгивать нарисованным носиком — видимо, из солидарности. Но тут Эд громко пукает, и все перерастает в фарс. МИВВИ хихикает сквозь всхлипы, я тоже давлюсь смехом, и, наконец, не сдержавшись, МИВВИ закатывается так, что система чуть не вылетает. В очередной раз Эд спасает положение.

24

Вызов из диспетчерской.

— Какого черта? — говорю я.

— Это Фил, — отвечает МИВВИ. — Не бери, пусть сбросится на голосовую почту.

— Без тебя знаю. Нашел время звонить. Придурок.

— Не в этом дело. Ты ведь в хроноцикле.

— А я о чем? У меня, считай, выходной. Он что, все босса из себя строит? Сейчас я ему выскажу.

— Нет. Не отвечай. Речь не о том, придурок он или нет. Я же говорю: ты в хроноцикле. Если ты примешь звонок, значит, ты всегда его принимал. Всегда принимаешь. И это будет еще одной вещью, за непротиворечивостью которой нам придется следить, которую придется повторять снова и снова. И кто еще знает, какие тут могут возникнуть осложнения.

— Хайнлайн всемогущий, — говорю я. — Как бы я без тебя жил?

— Долго бы не протянул, — отвечает она, позволив себе слегка улыбнуться.

Следующий прорыв у отца случился, когда мне было шестнадцать. МИВВИ смотрит на повзрослевшего, возмужавшего меня, облик которого разительно отличается от меня нынешнего.

— Эй, да у тебя были мускулы! — удивленно замечает она.

— Заткнись ты ради Бога.

На тот момент в нумерации прототипов мы добрались до УМВ-21. Все предыдущие запуски — УМВ-3, УМВ-5, УМВ-7, 9, 11 и так далее — обернулись неудачей. С каждой новой моделью под нечетным номером происходило тоже что-то новое, чего мы никак не ожидали. Мы проводили в гараже часы, дни и годы, дорабатывая и улучшая конструкцию, но все было напрасно: дело всегда кончалось крахом. Выяснить, что произошло, оказывалось несложно. Чего мы никак не могли понять, так это почему так происходило.

— Сосредоточься. — Отец стоит у доски с мелом в руках. — Мы найдем решение. Мы просто должны его отыскать.

Убеждает он в основном себя самого. Что касается меня, я жду не дождусь, когда смогу вырваться отсюда. Подняться по ступенькам, выйти из дома, начать жить собственной жизнью. Или просто быть как все другие подростки. Или что-нибудь еще — что угодно, только не стоять здесь и не смотреть на отца. Я вырос, разве он не видит? Я перерос его самого, причем давно — уже года два как; я перерос свою семью. Мы уже столько корпим над всем этим, с моих десяти лет, и да, иногда бывало здорово, но к чему мы в итоге должны прийти? К чему движется наша работа, какая цель, какое будущее ждет нас, нашу семью?

— Нужны еще исследования, — все время говорит отец. — Нужно больше данных.

Однако линия его поиска начинает все более и более походить на движение ощупью. С мамой последний год все обстояло более или менее неплохо, но дальнейшего прогресса пока не видно, наоборот, в какой-то степени начало даже становиться хуже, появилось то, чего раньше не было, новые способы доводить отца и себя, новые поводы для еще более душераздирающих, рвущих душу на части истерик. Иногда она исчезала в своей комнате вечером пятницы и не выходила все выходные, а в понедельник утром вдруг объявлялась как ни в чем не бывало. С этим можно было жить, можно было уживаться, но в свои шестнадцать я чувствовал себя стариком, чувствовал, что устал от всего, от все новых и новых моделей, от жизни наугад, на ощупь, от шараханий то в одном, то в другом направлении. Я ощущал, что застрял в обыденности, я видел, к чему все шло, и не хотел себе такого будущего.

В тот год, последний наш год как единой семьи, в голосе отца с какого-то времени зазвучали новые, не слышанные мной раньше нотки. Он разговаривал со мной все в том же ворчливом тоне, словно я мог в любой момент сказать или сделать что-то, что вызовет его раздражение, но какая-то неуловимая перемена произошла с тем, что он мне говорил, какие вопросы задавал. В каждом из них чувствовался другой, вложенный, свернувшийся внутри предыдущего, тщательно скрываемый от меня и, возможно, отчасти даже от самого себя. Это были уже не задачки, не наша с отцом игра, не обучение помощника. Это было нечто большее. Его интересовало, что я думаю. Он на самом деле спрашивал меня.

— Считаешь, тут что-то не так? — услышал я однажды, копаясь в панели управления.

— Кольцо Нивена дало трещину. Нужна сварка.

— Нет, я не о том. Я про теорию.

— В смысле?

— Моя теория — может быть, дело в ней? Может быть, я ошибся в расчетах? Может, все вообще не так?

Отцу понадобилось мое мнение. Он признавал, что не все на свете знает и понимает, что есть вещи, в которых он не разбирается, которые ставят его в тупик, заставляют его нервничать — на этой его работе, в этой стране, в этом городе, таком далеком от центра мироздания и таком близком к нему. Отец спрашивал, готов ли я взять на себя часть ноши, готов ли помочь ему, готов ли я продолжить отсчет.

Помню, как я сразу почувствовал себя маленьким и неопытным. Я должен был помочь ему, но разве я могу, разве я способен? Во мне мешаются злость на него (за то, что он меня просит), и жалость (ему пришлось просить), и злость на себя (почему я не готов к этому, почему я не тот юный гений, которого он видел когда-то во мне, почему я не оправдал его надежд). Дом вокруг меня словно наполняется электрическим полем, гудящим от статики ненаправленного разочарования, пронизанным силовыми линиями с идущими по кругу стрелочками, превращается в невероятно сложную, отрисованную по точкам, с мелкозубчатыми линиями границ тепловую карту термодинамической системы, еще стабильной, но уже обреченной на гибель.

Когда отца вдруг осенило, было сильно за полночь. Мы таращились на доску вот уже девять с половиной часов. Я порядком замерз в холодном гараже, но ничего не говорил отцу — еще неизвестно, как он отреагирует. Я просто сидел и смотрел на девчонку моего возраста, которая жила через дорогу и целовалась сейчас у двери дома со своим парнем — они простояли там, наверное, полвечера и все никак не могли расстаться.

Отец не собирался сдаваться. Он стоял у доски с цифрами и буквами и вновь, и вновь что-то исправлял и переписывал. Тета, ню, сигма, тау. «Тау не моделируется», — сказал он.

— Тебе это о чем-нибудь говорит? — спросил он, указывая на кучу дифференциальных уравнений.

— Я даже не знаю, что там к чему.

— А, ну да, — кивнул он. — Извини. Тут получается, как будто мы сталкиваемся с другими объектами.

— Может, так и есть?