Лев Куклин - Операция снег

И не столько мне сначала больно было, сколько сразу и смешно, и жутковато: а что, если бы он меня всерьез, насмерть, сшиб? И сама ведь, сама все! От страха я глаза крепко-накрепко зажмурила и вставать боюсь. Да только меня за ногу дернули. Я одним глазом посмотрела: наклонился надо мной высоченный светловолосый парень.

- Скажите, - спрашивает, - вы специально именно под мою машину бросились? Если вы решили с собой таким способом покончить, - извините, пожалуйста, что я вас не совсем раздавил... Нервы, знаете.

Я от злости прямо вскочила, - ну хоть бы для приличия спросил, как я себя чувствую и целы ли у меня руки-ноги. И вероятно, у меня было такое сердитое лицо, что парень на меня посмотрел чуточку серьезнее и вдруг улыбнулся. А улыбка у него - словно бы на меня солнечный зайчик пустили.

- Ой!-говорит. - Только вы меня, пожалуйста, не проглотите. А то у меня папа-мама старички, а я у них один...

Я фыркнула, конечно, и тут только заметила, что глаза у него пушистые-пушистые от ресниц и в них просто чертенята прыгают. Он так испуганно посмотрел по сторонам и шепотом спросил:

- Послушайте, а может, эта дорога - ваше частное владение, так сказать, "прайвет роуд", что вы по ней так широко раскатываете?

- Нет, - отвечаю, - я нечаянно...

- Ага, - злорадно протянул он. - Тогда я вас везу до первого автоинспектора. Оформим ваше хулиганское поведение протокольчиком и пошлем к вам в школу. Директор поставит вам двойку по поведению и к экзаменам не допустит. А я буду радоваться, я человек кровожадный!

Говорит, а сам носовой платок достает.

- Берите, забинтуйте ногу, а то всю машину мне своей ядовитой кровью испачкаете...

- Никуда я с вами не поеду... - бурчу.

- Вот как? Тогда покажите, как вы пойдете по этому прекрасному

асфальтированному шоссе. Я на ногу ступила, чуть не упала и губу

прикусила - так стало больно.

- Не валяйте дурака, - почти приказывает. - Садитесь. И не мешайте мне совершать акт милосердия. А из велосипеда вашего теперь смело можно раскладушку сделать...

Ну что мне оставалось - не злиться же... Кое-как велосипед на крышу пристроили, багажник там был, влезла я в машину. И сразу мне в ней очень понравилось. На заднем сиденье огромный игрушечный мишка сидел, не плюшевый, а весь какой-то шелковистый, гладенький. И шерстка такая, что руки сами тянутся погладить. Я и погладила.

- Знакомьтесь... - это хозяин говорит. - Его Антипом зовут. А меня Александром.

Мишка ростом с пятилетнего ребенка. Взяла я его на руки, потискала, а он рычит! Так и поехали. Саша машину ведет, а я на него посматриваю. Ногу у меня саднит - невозможно сказать как, за брюки порванные стыдно, а почему-то очень хочется, чтобы он на меня взглянул... Но он два раза за всю дорогу только и повернулся.

Первый раз адрес спросил, куда подвезти. Я сказала, а он так серьезно спрашивает:

- Может, сначала в больницу поедем? Там вам на всякий случай прививки сделают против бешенства... И через месяц мы с вами сможем разговаривать на равных...

Ух, я его чуть не ударила!

Второй раз уже совсем у моего дома, когда светофора ждали, он к мишке обратился, как к живому (а тот у меня на коленях сидел) - мол, слушай, Антип... Ты, кажется, с этой девушкой познакомился. Не скажешь, как ее зовут?

- Ирой ее зовут... - сказала я за медвежонка писклявым голосом.

Въехали во двор.

- Вы на каком этаже живете? - спросил Саша.

- На втором.

- Ну и прекрасно... Значит, мне не нужно вас на руках вносить, заметил он и стал разворачиваться.

- А велосипед? - я даже не сразу решилась напомнить.

- Зачем вам этот утиль? - удивился он и уехал.

Он зашел на следующий день. Я одна в комнате сидела, нога

забинтована, как кукла, на стуле лежит, будто от меня совершенно отдельно. Звонок зазвенел - веселый такой, ни на чьи звонки не похожий; короткий, длинный и снова короткий. Мы в коммунальной квартире жили, к нам часто звонили, и именно три звонка... Соседка старенькая пошла открывать - и возвращается с Сашей. А тот еще в коридоре с нею разговорился, да так, словно сто лет ее знает. Входит он и руки как-то неловко так за спиной держит, словно стесняется.

- Здравствуйте, Ира, - говорит. Подошел поближе к дивану, на мою ногу внимательно очень поглядел и вынимает руки из-за спины. А у него в руках игрушка такая чудесная, не могу просто: Буратино, да не целлулоидный, не тряпочный, а деревянный, большой, в колпачке с кисточкой, такой настоящий, словно его только-только папа Карло сделал. Я от радости чуть не завизжала.

- Саша, - спрашиваю, - он что, из театра убежал?

- Из театра, - отвечает. - Только не от Карабаса, а от Образцова. Берите, это вам... - И улыбается. - Когда вам ногу отнимут и деревянненькую сделают, все-таки рядом родственная натура будет...

Первый раз он недолго посидел. Ушел, а так и не сказал, что велосипед починил и в коридоре поставил...

А через некоторое время, когда я уже сносно ходить стала, приглашает меня на американский балет!

- Хочу, - объясняет, - вам показать, что могут делать люди, обладающие здоровыми ногами, и чего вы могли лишиться...

Попасть на эти спектакли тогда было почти невозможно. Любая девчонка с нашего курса, я знаю, палец отдала бы, чтобы пойти.

- Нет, - говорю Саше. - Я не пойду. Мы с вами так мало знакомы, а там билеты безумно дорогие...

Саша на меня посмотрел впервые, кажется, без улыбки и тихо так сказал:

- Насчет этого, Ира, вы не волнуйтесь. У меня самого таких денег нет. Просто у меня отец... - Он помялся и назвал такую большую, такую всесоюзно известную фамилию, что я совсем растерялась. - Так вот, это немногое, чем я пользуюсь, кроме его машины: служебные пропуска в театр. Понимаете? Я тоже студент. Только, к великому огорчению мамы, не Театрального, а Кораблестроительного института. Знаете, говорят, что по большей части дети гениев - полные бездарности. Так я, чтобы поумнеть, три года на Балтийском заводе проработал. Есть такая профессия - плазовщик. Они чертят детали кораблей в натуральную величину. И сейчас я поэтому только на третьем курсе.

Подумать только, иметь такого знаменитого отца, а пойти на завод. Да еще рабочим! Понятно, почему через несколько встреч я за Сашей, как водится, на красный свет и на край света идти была готова. Да где он в наше-то время - край света?

Идти, конечно, было некуда, да пока и незачем. Все у нас было ясным и безоблачным. Даже свидания назначали очень удобно, после лекций - в четыре или в семь. Никаких препятствий, никакой тебе романтики, о которой почему-то так любят шуметь, особенно под гитару, молодые люди...

Решили как-то, что должны встретиться в пять часов утра. Тогда, наверное, действительно - любим. Я, чтобы не проспать, вообще не ложилась.