Сборник - Фантастика, 1975-1976

Я снял с головы его шлем и хорошим пинком пустил по коридору. Шлем завертелся и покатился - белый круглый шар.

Затем я приказал Штохлу спать до утра, спать, спать…

И ушел.

Оглянувшись, увидел фигурку, поблескивающую на полу.

Над нею уже клохтал дежурный робот. Он сначала ворочал Штохла, затем подхватил его и поволок по коридору. Растворился в голубом сиянии стен. Штохл крепко спит. Я улавливаю в нем сонное шевеление слов: мой мир, мой ребенок…

УТРО

Колонисты спят, они испуганы. Вопрос - отчего я не арестую Штохла - тянет на меня сквознячком из всех черепных коробок.

Я предвижу - они скоро пойдут ко мне один за другим и станут оправдываться. В чем? Да в жизни своей.

Первой пришла Мод Глен. Одета просто. Выглядела она предельно уютной - полненькая, завитушки волос на затылке.

И волосы словно у моей жены. Она больше часа обвиняла себя в черствости и в бездушии. Плакала. Я убедился еще раз, что Глен (тот, которого она знала), будет жить в ней до самой ее смерти. Это тяжело. Я убрал из ее памяти Глена, и тогда она стала кричать, что до разговора была другая, другая, другая!

И хочет ею остаться, а меня ненавидит, ненавидит, ненавидит!

Механик рассказал еще кое-что о Глене и Штохле.

Он принялся рассказывать о склоках. Он сидел и нудил, я рассматривал те кадрики, что мелькали в его памяти.

Пришел Шарги. Какую исступленную зависть к Штохлу я увидел в нем!

Шарги (искренне!) спел хвалу Глену как работнику, целиком преданному науке. Рассказал: “Я познакомился с ним в Институте внутриклеточной хирургии, ассистировал ему. С первых же дней был поражен его императивным темпераментом, силой и мощью его облика. Когда он входил в лабораторию, с ним вливалась сила. Мне стало ясно, я должен быть близок к нему. Он убедил меня, что пора переносить его опыты на целую планету.

Нас было много, одержимых. Где они? Погибли здесь в первые месяцы. Я же остался, я старался остаться жить. Да, за первые месяцы у нас выбыло до трети людского состава: событие чрезвычайное. Но вернусь к Глену.

До сих пор я помню этот массивный, словно глыба, череп гения-дурака, эти руки с десятью ловкими щупальцами, его взгляд.

Однажды я при нем просматривал журналы по хирургической тотальной селекции.

Глен рассвирепел. Он сказал: “Острые селекционные подходы устарели. Весь организм, как осуществление тончайшей и целесообразнейшей связи огромного количества отдельных частей, не может быть индифферентным к разрушающим силам. Он сосредоточен на спасении прежней своей сущности. Это служит почти непреодолимым препятствием на пути селекции. Нам нужна игра на точнейшей клавиатуре и скорее гармонизация готовых организмов, чем создание новых”.

Вот это и привело нас сюда, на Люцифер. Но здесь я понял: это работа на тысячу лет или на миллион. А у меня их только сто пятьдесят.

И я, все мы его подвели ради спасения своей сущности человека. Это диалектика, Звездный.

Да, да, мы продали его за похлебку. Но не думайте, что мы чавкаем спокойно. Нет!

– Еще бы! - сказал я. - Еще бы. У тебя бывает изжога.

…Я побывал у Штохла. Он спал в саркофаге из толстого освинцованного стекла. Прятал мысль от меня.

Свистел механизм, качал воздух, лицо его было покойно и насмешливо.

Завтра он обрушит ответный удар. Это и даст мне нужное знание.

Полчаса назад Штохл экранировал голову и исчез. Я ищу его. Я хожу и стучусь в комнаты. Вот четверо - опять карты и грибы. Они едят их с хрустом,, запивая апельсиновым синтетсоком.

Я приказываю им смотреть на меня. Смотрят. Глаза сонные.

Веки - красные ободки.

– Как Штохл, - спрашиваю я, - относился к колонистам? К вам?

Я наклоняюсь к ним.

– Он говорит, мы изучатели и поставщики кирпичей для его, именно его, мира (Прохазка).

Лица их багровеют, подбородки выдвигаются, бицепсы напрягаются.

– Он нас презирает, - сообщает мне Курт. - Он презирает меня. Смеет презирать. А я биолог, я лично нашел тринадцать новых видов. При Глене я был человеком, а сейчас?

– Всех! - уверяет Шарги. - О, я его знаю. Он такой, он всех презирает. А попробовал бы расшифровать ген. Он дурак рядом со мной.

– Он сволочь, - говорит третий грибоед. - Изобретатель, практик, дрянь. Только мы, ученые, настоящие люди.

– Он убил Глена, - рыдает четвертый. - Этим он убил меня. Глен был гений и умер, а я живу. Зачем?…

Ненависть… Теперь, если сюда заглянет Штохл, я определю это по ним. Теперь мне нужен эскулап.

Врач был в кабинете. Человекоробот в половину моего роста лежит на кушетке с блаженной улыбкой на пластмассовых устах. Оказывается, шло испытание какого-то наркотического токсина.

Об этом и заговорили…

Говорил со мной врач осторожно, шагая по комнате от банок с заформалиненными маленькими чудовищами до стеллажей с гербарием. (Все растения ядовиты. Так и написано на ящиках - “яд” и косточки нарисованы.) По его рассказам я кое-что узнал о милой сердцу врача черной орхе, которую опробовал несчастный робот.

Я притворился неверящим.

– Вы ее понюхайте, - советовал мне эскулап. “Он нанюхается испарений, - сообразил он. - Заснет. Погаснут его глаза, его напряженная воля, а я уйду. Хозяин ждет”.

Черная орха жила у него в аквариуме, герметически прихлопнутая крышкой. Врач откручивает один зажим, второй, третий…

Я беру орху. Красива - черные бархатистые тона. Лепестки всех пор извергают тонкий, сладкий запах. Он окутал мое лицо - молекулы его стремились войти в меня. Я видел их клубящийся полет.

Я вдохнул - и ощущение порочной неги охватило меня.

Я стал двойной. - прежний “я”, неплохой парень, млел от сладости этого запаха. Другой - Аргус-12 - видел движение молекул, их вхождение в кровоток, их попытки химически соединиться с гемоглобином.

Я сел в кресло, откинулся и притворился дремлющим (или в самом деле задремал?). Глаза я прикрыл, но сквозь веки глядел на врача.

Дж. Гласе тотчас вышел. Я прочитал - Штохл ждет его в конце маленькой шахты. Там многоножка, там робот-секретарь.

И комната освинцованная. Она видна мне белым прямоугольником.

Врач спешит. Сквозь камень пробиваются ко мне трески и шорох его мыслей. Я нюхаю орхидею и наслаждаюсь тем, что могу делать это безопасно.

Итак, это врач сказал Глену о свойствах черной орхи.

Колонисты бросили Глена.

Штохл отобрал у него управление колонией.

Точку поставлю я.

Я оперирую колонию, отрежу и выброшу все воспаленное.

Так и сделаю!

Я встал, воткнул цветок в кармашек жилета и пошел. Плато было изгрызено штреками. Будто кора источенного насекомыми дерева.

И в последней ячее Штохл делает что-то недозволенное. Это “что-то” и будет моим вкладом в Знание Аргуса. Пойду-ка медленнее, пусть он не торопится, пусть готовит свое дело.