Олег Мороз - Проблема SETI

— Гм… Просьба действительно… Удивительная… В прошлый раз, вы, кажется, желали скорее обратного, если я вас правильно понял…

— Да, но теперь, поразмыслив хорошенько… Одним словом, я прошу вас ее напечатать.

— Вы, конечно, понимаете, дражайшая Лидия Сергеевна, что я готов пойти на все, чтобы выполнить любую вашу просьбу. Ваша просьба — для меня закон. Но тут, увы, я сделать ничего не могу. Высшее начальство распорядилось печатать рецензию. Дескать, бестселлер и все такое прочее. Пути к отступлению, как говорится, отрезаны, мосты сожжены.

— Но разве вы не можете переубедить начальство?

— Какие у меня аргументы? То, что некая прекрасная дама просит меня об этом, — это для начальства еще не аргумент. Кстати, почему вы все-таки решили, что для вашего семейного благополучия будет лучше, если эта анкета все же увидит свет? Насколько я понимаю, будет только хуже. Сейчас ваш муж поддерживает контакт с внеземными цивилизациями исключительно через своих ближайших знакомых. А эта публикация значительно расширит его возможности. Он получит стратегический плацдарм для решающего наступления на ВЦ. Если вам не жалко ваших близких, ваших детей — они у вас есть? — пожалейте хотя бы ни в чем не повинных инопланетян.

Эти его бесконечные шуточки кого угодно могут утомить. Но ничего, переживем и это.

— Видите ли, Юрий Александрович, я все обдумала. Я признаюсь, что в этом деле я преследую прежде всего корыстные семейные интересы. Но поскольку вам-то в общем-то все равно — печатать или не печатать, — в равной степени вы готовы поступить и так, и этак, я и считаю, что моя корыстная просьба не выглядит чересчур наглой и дерзкой. Что же касается моих семейных интересов, мне кажется, было бы все-таки лучше, если бы вы напечатали анкету. Понимаете, иначе Виктор будет продолжать искать другие пути. Он не успокоится, я его знаю. Кто скажет, сколько еще это протянется? А так напечатаете, разберетесь в ответах — и точка. Хорошо бы еще было, если бы большинство читателей вам ответило, что все эти разговоры о ВЦ — просто бессмысленная блажь. Но это уже так, мое личное пожелание.

Здесь читатель, наверное, решит, что я кривлю душой, объясняя, почему я изменила свое отношение к анкете. Да в общем-то так оно и есть. Но не могу же я признаться этому Рыбникову, что мне просто жаль Виктора. Смертельно жаль. Что со вчерашнего вечера, с момента нашего телефонного разговора он так и стоит у меня перед глазами — в растерянности бредущий по пыльному, прокаленному солнцем поселку.

Но Рыбников непреклонен:

— После вашей вдохновенной речи, уважаемая Лидия Сергеевна, я действительно лучше стал понимать мотивы ваших действий. Но аргументов, с помощью которых я мог бы склонить в вашу пользу свое начальство, у меня не прибавилось.

— Господи, ну скажите вашему начальству что-нибудь. Вам ведь лучше известно, что говорят в таких случаях — когда хотят отстоять какой-то материал. Мне же достаточно того, что вы меня понимаете.

— Именно потому, что я назубок знаю все стандартные ситуации, возникающие в нашем учреждении, я и уверяю вас с кристально чистой совестью: дело совершенно безнадежное. В данный момент возникла стандартная ситуация номер двадцать пять (а может быть, сто двадцать пять — не суть важно): членкор имярек — который, заметьте, не просто членкор, а еще и знаменитый общественный деятель, — подарил нашему главному свою книгу с трогательной дарственной надписью. На днях членкору исполняется ровно восемьдесят пять лет, и ничто — обращаю ваше внимание на это слово: ничто — не может предотвратить появление в нашей газете панегирической рецензии на эту книгу (хотя и прескучнейшая, между нами, книжица).

— Итак, вы не хотите говорить с вашим руководством об этом деле? Так ли я вас понимаю?

— Разговор с руководством на подобные темы — это как минимум две бессонные последующие ночи (можете ли вы заснуть, когда у вас нервы гудят, точно провода высокого напряжения?)… Ну, и разумеется, еще один шаг к инфаркту.

— Вы боитесь инфаркта… А люди не боялись бросаться на амбразуры… На эти самые провода высокого напряжения…

Жалкий трус. Вот так они все, эти «отчаянные циники». На первый взгляд кажется — море им по колено. Так они себя подают. А чуть копнешь поглубже, пустяковое испытание — и вся их хваленая отчаянность оборачивается элементарной трусостью.

Вижу, однако, что-то в лице моего собеседника меняется. Ну, выгони хотя бы меня! Докажи, что хотя бы на это ты способен. Я бы на твоем месте выгнала.

— Столь высокие примеры человеческого мужества, которые вы мне ставите в укор, дорогая Лидия Сергеевна, окончательно роняют меня в моих собственных глазах (то, что я пал предельно низко в ваших глазах, — это для меня совершенно ясно). Должен, однако, сказать несколько слов себе в оправдание. Я не боюсь инфаркта. У меня уже был инфаркт, да будет вам это известно (был, когда мне еще не стукнуло и сорока, а сейчас мне сорок два). Я, конечно, не стремлюсь ко второму, ибо одновременно он может оказаться и последним — но не это главное. Главное, что, ложась на амбразуру, человек знает, во имя чего он это делает. Какая от этого будет польза. Просто так на амбразуру бросаться, согласитесь, бессмысленно. Так вот, в данном случае мой бросок абсолютно лишен какого бы то ни было смысла. Я ведь уже сказал: ситуация номер сто двадцать пять не допускает никакого иного исхода, кроме опубликования рецензии. На какой-либо иной исход нет ни малейшего шанса… Я могу заключить с вами пари на что угодно. Даже на вот эти цейсовские очки, которыми я дорожу не меньше, чем своими глазами. Если в сложившейся ситуации нам удастся продвинуть эту анкету в печать, вы можете взять в свои тонкие пальцы увесистый молоток и вдребезги разбить это произведение оптического искусства.

Он опять вернулся на свою стезю. Как только ему не надоест этот ёрнический тон?

— И все же, — продолжал Рыбников, — чтобы вы меня не считали тем, чем вы, признайтесь, в данную минуту меня считаете, я готов кинуться на высоковольтный провод. Ради вас. В конце концов смерть ради благосклонной улыбки прекрасной дамы — это ли не рецидив рыцарства в наше циническо-практическое время? Надеюсь, по крайней мере светлую память вы обо мне сохраните?! Короче говоря, я наведаюсь к дежурному редактору и попрошу его напечатать анкету вашего непревзойденного супруга. Если бы я решил пойти в этой ситуации к главному редактору, я бы попросту счел себя профессионально некомпетентным, не соответствующим занимаемой должности, и единственное, что мне оставалось бы, — написать заявление об увольнении по собственному желанию. Но и мой демарш к заместителю главного, который ведет текущий номер (в обиходе он называется дежурным редактором), также поступок неслыханный, беспрецедентный. Могу еще добавить такие эпитеты: безответственнейший, наилегкомысленнейший, ну и все такое прочее. А по всему по этому — почти что смертельный для того, кто его совершает. То есть для меня. Вы скажете: почему же это такой безумный демарш? Про ситуацию номер сто двадцать пять я вам уже рассказал. Поясню еще кое-что. Полоса, то бишь газетная страница, на которой должна была появиться анкета вашего незабвенного мужа, уже подписана к печати. Больше того, она прошла уже и другую стадию готовности — это называется «сдана под пресс». Никакие изменения в полосе, сданной под пресс, практически уже невозможны, недопустимы. А если к тому же учесть, что в целом номер идет ни шатко, ни валко, тяжело идет, со скрипом, вам понятнее станет, на каком основании я посмертно посвятил себя в рыцарский сан. Представляете себе картинку: сидит у себя в кабинете, за столом, заваленным гранками, наш уважаемый учитель, дежурный редактор Вахтанг Иванович Торидзе. И думает он, Вахтанг Иванович, думу о том, как объяснить советской и мировой общественности то, что в назначенный срок очередной номер нашей всеми почитаемой газеты просто-напросто не выйдет (то есть в конце концов он все-таки, конечно, выйдет, каким-то чудом, это ясно, но в данный момент столь же ясно, что — не выйдет). И вот в тот самый момент, когда он думает эту самую думу, пред его очи является ученый муж Рыбников (как Вахтанг Иванович изволит меня называть) и требует разрушить одну из немногих полностью готовых полос (всего-то их одна—две, остальные — практически на нуле). При этом ни много, ни мало — проигнорировать четкое и ясное распоряжение главного редактора о срочной публикации рецензии на членкора товарища Прокофьева. Ну, реакцию, вы, конечно, можете себе представить, даже при всей вашей неопытности в такого рода делах. Следует небольшое извержение Везувия, и хладный труп ученого рыцаря Рыбникова в обрывках тлеющей одежды падает к вашим прекрасным ногам. И все же я должен идти на это, — Рыбников тяжело вздохнул, поднимаясь с кресла. — Самоубийца я. Самоубийца.