Сергей Казменко - Быть человеком

И тогда я решился на то, за что потом был на несколько лет отстранен от полетов и навсегда уволен из Свободного поиска. Я выдал сигнал отлета, разорвал связь с приводной автоматикой и пошел на самостоятельное снижение. И так больше часа было уже потеряно понапрасну, а Элхон мог умереть в любую минуту.

Но, как оказалось, кошмар еще только начинался.

Я подкатил к самому входу в здание космопорта, вынес Элхона на руках и вошел в ближайшие двери. Было очень тяжело - тяготение там процентов на двадцать превышает стандарт, а я и так еле держался на ногах. И еще жара пот заливал глаза, я почти ничего не видел и шагал, едва волоча ноги, почти наугад. Я был уверен - вот сейчас появятся люди, которые помогут, которые спасут Элхона, - и я шел вперед и вперед по бесконечным залам и переходам космопорта, и не мог понять, почему же никто не приходит мне на помощь, почему так пусто вокруг, почему я лишь время от времени вижу быстро исчезающие в боковых проходах фигуры.

Я еще не догадывался, с кем имею дело.

Только минут через десять этих блужданий передо мной вдруг возникли одетые в полную защитную форму сотрудники медицинской службы. Они положили Элхона на носилки и куда-то унесли. А меня подхватили под руки и повели в другую сторону. Оказалось, меня задержали сотрудники службы безопасности. Было долгое и муторное разбирательство, детали которого я плохо запомнил, мне задавали какие-то дурацкие вопросы, я на них что-то несуразное отвечал и все порывался узнать, как дела у Элхона, ввели ли ему вакцину Штарра, есть ли еще надежда. Но вопросы мои оставались без ответа. Тех, кто со мной разговаривал, интересовало другое, и только часа через три, когда в моей личной карте появилась запись о нарушении мною параграфов 6.3 и 18.1 Звездного Устава, меня, наконец, отпустили.

Как же я их ненавидел!

Не сразу удалось мне отыскать медпункт, не сразу удалось пробиться к изолятору, куда они поместили Элхона. Он был еще жив - так мне сказали. Но они не ввели ему вакцину Штарра. Они его обследовали. Они пытались его даже лечить. От варакипи - звездного паралича. С таким же успехом ему можно было ставить примочку. Мои просьбы ввести вакцину только ухудшили дело - я, непосвященный, осмеливался давать им советы!

Через полтора часа Элхон умер.

Меня они уморить не смогли, хотя все происшедшее и свалило меня с ног. Я потерял сознание прямо там, в медпункте. Нервный срыв после общего переутомления. Когда же, наконец, начал понемногу поправляться, то единственное, о чем думал, было: почему мне никто не помог? Как могло случиться такое, что люди, обыкновенные люди отказали мне в помощи? Кто виноват в том, что они не выполнили прямых своих обязанностей?

Я не собирался улетать с Сэгалона, не получив ответа на эти вопросы. Тем более, что улетать все равно было не на чем. После моей незаконной посадки я временно, вплоть до решения Квалификационной комиссии, лишался прав на пилотирование, и теперь приходилось дожидаться попутного транспорта.

Сэгалон-4 оказался страшным захолустьем. Заселен он был, оказывается, в незапамятные времена, но из-за своей удаленности регулярных связей с другими мирами не поддерживал. В этих условиях естественно было бы ожидать, что мир этот в своем развитии пойдет какой-то своей, особенной дорогой, чем-то своеобразным выделится из остальных миров, что возникнут на нем самостоятельные культурные традиции, технические разработки, отличные от других миров жизненные нормы. Ничего подобного! Сэгалон-4 так и остался копией того, что уже существовало в мирах центральных областей, но копией несовершенной, где все не только вторично, но и хуже, и мельче, и неинтересней. Казалось, все отличия его от других миров были намеренно стерты, и он специально устроен так, чтобы любой человек, попав на Сэгалон, не почувствовал бы, что очутился в ином мире. Все то же самое, все вокруг знакомо. Только похуже. Стандартная архитектура, стандартная техника, стандартная одежда. Даже произведения искусства - и те стандартные, в рамках устоявшихся традиций центральных областей.

Потом, правда, я не раз сталкивался с подобными явлениями. И теперь уже не удивляюсь. Я знаю, в чем тут причина.

В ожидании попутного транспорта я ходил и портил нервы всем, кто хоть косвенно был связан с происшедшей историей. Я требовал, я грозил, я заявлял, что добьюсь возбуждения следствия и докажу, что их действия от начала до конца были неверными, что это они, а не я злостным образом нарушили инструкции, что это из-за них погиб Элхон. Но я с каждым днем все отчетливее понимал: передо мной непробиваемая стена, все мои угрозы, все мои требования напрасны, и я только трачу понапрасну свою нервную энергию.

И вот однажды, в день, когда снова должна была дежурить та самая остроносая женщина, я незаметно пробрался через черный ход в диспетчерскую космопорта.

Поначалу, оглядевшись, я подумал, что в помещении никого нет. Было тихо - космопорт работал лишь от случая к случаю, когда на Сэгалон залетали транзитные звездолеты - все экраны, кроме дежурного, были погашены, и я уже собирался уйти, как вдруг заметил на стуле перед пультом форменное платье, сумочку, какие-то тряпки. А чуть поодаль, у открытого окна - слизняка, крабиллуса, греющегося на солнце. Он распластался вдоль задней стенки пульта и даже не пытался замаскироваться, совершенно уверенный, видимо, в полной безопасности. Мелкие волны пробегали по его лоснящейся коже, и в такт с ними она меняла окраску, переливаясь всеми цветами радуги. Я был опытным охотником, я знал, что у такого экземпляра мимикрическая железа до предела насыщена редкоземельными элементами. Но я никак не мог понять, как мог очутиться крабиллус в диспетчерской. Я бы до сих пор, наверное, так ничего и не понимал, если бы он попытался от меня уползти, забиться в какую-то щель, если бы, наконец, вдруг слился бы с пультом, изобразив из себя еще одну панель.

Но произошло совершенно другое.

Заметив меня, крабиллус стал изменяться. Но не так, как они это делают обычно, не маскируясь под какой-то из окружающих предметов. Нет. Резко побелев, он вдруг, в одно мгновение обрел человеческую форму, и там, где еще секунду назад торчали на гибких отростках маленькие глазки слизняка, вдруг проступило лицо той женщины! И, когда она совсем как в день гибели Элхона взглянула мне в лицо, я, не думая, выхватил бластер и выстрелил в самый центр этого уже совершенно человеческого тела, туда, где у слизняков находится мимикрическая железа, и выбежал прочь из диспетчерской.

Но смысл происшедшего дошел до меня много позже. И не удивительно до самой отправки с Сэгалона меня содержали в изоляторе как душевнобольного. И накачивали наркотиками. Только позже, вернувшись домой и немного оправившись от потрясений, я восстановил способность размышлять и анализировать факты. И понял, наконец, что происходит вымирание человека как биологического вида. Ведь разум бесполезен там, где все неизменно, где приспособляемость добивается тех же результатов гораздо меньшими силами. Разум просто не способен существовать в мире, где приходится бесконечно, раз за разом повторять одни и те же истины, идти все время по одной и той же натоптанной дороге. Разумный, мыслящий человек разорвет, разрушит этот неизменный мир для того, чтобы двигаться дальше. По-иному он просто не в состоянии жить. Но если в этом мире окажется у него конкурент, который будет жить не за счет разума, а за счет приспособляемости, мимикрии, то человек обречен.