Иннокентий Сергеев - Вегетативный невроз

Кто-нибудь заедет за мной на машине.

........................................................................... Не забыть.

Может быть, только смерть

(1)

Она идёт из глубины застеклённого коридора оранжереи; алые россыпи соцветий, фиолетовые и жёлтые цветы сопровождают её и отступают, уступая место другим, она приближается, и я знаю, что бежать некуда. Она идёт ко мне, она приближается. Я замираю, я почти не дышу. Она проходит мимо, проходит мимо меня, и вот она уже за моей спиной. Я боюсь обернуться. Она уходит дальше по коридору. Я оборачиваюсь. Она открывает дверь,- одну из дверей, которые, как я полагал, были закрыты,- и дверь закрывается за ней. Я бросаюсь к тому месту, где она была только что, но дверь заперта. Мне не уйти. И вдруг я понимаю, что должен был остановить её, хотя бы окликнув её по имени, одному из тех, которыми её называют, и на которые она никогда не являлась, или хотя бы вскрикнув. Она прошла мимо, она ушла, и я иду дальше по застеклённому коридору оранжереи, и все двери закрыты. А там, за стёклами стен, царствует лето, и душный запах разогретой травы, и ленивые шмели над цветами клевера, её подданные, утопленницы плетут из зелёных водорослей венки.

Я вхожу в светлые комнаты летней прохлады, где кафельные стены влажны и осязаемы. Я ищу воду и, найдя, припадаю к холодной струе. Цветы в вазах, прохладная поверхность кафеля бледных тонов.

Она приходит всегда неожиданно и застаёт врасплох как кокаиновое опьянение или... И вдруг мне становится страшно за тех женщин, что я оставил стареть и дожидаться будущих совратителей и проходимцев в пустых коридорах. Мне легко дышится, и я останусь здесь, даже если разразится гроза, даже если они будут звать меня в жаркие объятия речной поймы. Прохладный ветерок как поцелуй тени, минорные аккорды гитары.

Шелест тростника во тьме ночи. И я снова не понял главного.

......................................

(2)

На чёрных камнях мы согреваем свои тела, подставляя их солнцу,- и мы уже не успеем, и всё можно было сделать лучше и проще, но всё уже начато, и продолжать выпало нам,- и жёны древних царей приходят в наши постели и кричат криками чаек, и мы называем их морем, чтобы не сойти с ума. Змея ли мы страшимся, когда называем его именем смерть? Она осталась лежать на чёрных камнях, обутая в одну сандалию.

Тёмная трава незрячей земли и белые снега наших следов.

.................................

(3)

В стенах зданий, в приёмных и пустых коридорах всё известно заранее, как чаша яда, которую предстоит испить. Снова ночь казни, и до рассвета не дожить, а значит, во всём мире нет и не будет рассвета, и лишь каменные холодные ступени, ведущие вниз, и тяжёлые своды темницы, электричество душных комнат и покрывала на зеркалах. Но она приходит всегда туда, где её не ждут.

Она придёт и подаст чашу.

Она кротко улыбается или скалит зубы, она зверь или ангел, и руки тянутся к ней, а плоть взывает к утолению жажды. Оставаться недвижным, когда воздух сгущается до густоты напалма и вот-вот вспыхнет, когда жажда как лихорадка сжигает плоть, и по членам пробегает судорога нетерпения, и жажда становится невыносимой, и уксус наливается пурпуром. Но подвижная плоть огня неуловима, а каменная нить неподатлива.

И она вновь не подаст чашу.

...........................................................................

Она идёт из глубины застеклённого коридора растений.

Смена сезона (Здесь и снаружи)

То, что летом выглядит как приключение, зимой превращается в каторгу. Когда весь город загажен снегом, и отовсюду нужно возвращаться. Когда хочется, чтобы тепла было больше только потому, что его не хватает. И внутри всё следит за тем, что происходит снаружи. Кто-то невовремя открыл окно, и нужно бежать, но дороги заметены снегом. В застеклённых пространствах этажей продавщицы, радостные от того, что у них яркий свет и зеркала, и они здесь, а не там, где снег и ночь улиц, и ветер сдувает с карнизов тонкие вихри. ...В метро грохот и тёплый ветер. Никогда эскалаторы так не мучительны...

...........................................................................

Она держит в руках экзотический плод манго и слизывает с него белый крем. Она протягивает его мне. - Хочешь попробовать? Я отказываюсь жестом, медленно приближаясь к стеллажам, заставленным папками с графикой. Я беру наугад одну из них и, не раскрывая, швыряю её в огонь камина. За окном завывает ветер, и что-то раскатисто ухает. - Когда-нибудь мы будем обдувать одуванчики, сидя на коврах под небом моего лета,- говорю я. Она смеётся. - А ты постучись в его дверь,- говорит она. Я пожимаю плечами. - Зачем? - Если бы ты знал, что тебе нужно, ты бы знал, что тебе нужно не то, что тебе нужно,- наставительно говорит она и откусывает от экзотического плода манго. - Хочешь нарисовать меня?- спрашивает она. Я смеюсь. - Ну хотя бы сфотографируй! Продолжая смеяться, я выхожу из комнаты.

...........................................................................

Манекены, закутанные в меха, торжествуют начало сезона, но бесстрастно, равнодушные к тому, что они здесь, а не снаружи.

Пианино

Она вставила фарфоровые зубы и улыбается теперь гордо и широко, демонстрируя перед всеми свой рот, похожий на ожерелье царя папуасов. Её орхидеи цветут под ледяным дождём. Им отрезают головы и продают с лотков. Зелёный целлофан подарочных букетов. Красное стекло музейных графинов, зарево рассвета над сумерками улиц. В окнах дворца. Она надевает серёжки и идёт открывать дверь. Я пришёл слишком рано. Я не спал с позавчерашней ночи. В коридорах пусто, пахнет чистотой и хлорной дезинфекцией. Я поднимался с первого этажа пешком, потому что ещё слишком рано. И ещё не включили лифт. Я шёл, собирая её фотографии со ступеней лестницы. Я собрал их целую стопку и оставил её на подоконнике пятого этажа. Я боялся, что дверь не откроется, как будто что-то могло измениться в мире, пока все спали. Я не знал, где она провела ночь. Может быть, она сейчас где-то, где я никогда не буду. Я изобрёл странный инструмент, но никак не могу вспомнить, как он устроен, и кто на нём играл,- мимолётное воспоминание, как вечернее платье промелькнуло в конце коридора бесцветного утра. И исчезло. Трубы коммуникаций привычно делают своё дело. В пустой квартире звонит телефон. Птицы проверяют, не исчезло ли небо, а за шторами спят люди. Вчера я вырезал из журнала репродукцию старинной картины, на которой были изображены игроки в карты. Может быть, шулеры - не знаю. Всё было написано с избытком коричневого цвета. Просветлённая гамма импрессионизма. Озноб, пространство пустоты за подоконником, по ту сторону оконных рам. Она зачем-то изображает волокиту пробуждения, хотя надела серёжки. Она думает, что я не замечу их, но надевает их специально для меня. Стать очень маленьким, чтобы пролезть в замочную скважину. Стать очень маленьким и очень богатым. А потом снова стать большим и сказать: "Я всё видел".