Евгений Дрозд - Все золото мира и весь его блеск

- Честненьким остаться хочешь, болван? Ну, так и подохнешь с голоду! Ты что, совсем спятил - такой шанс упускать?!

Нихад глубоко вздохнул, с тоской посмотрел на лежащую у помойки книжку. Ветер шевелил ее страницами. "Сидел бы сейчас у моря и читал..."

Йонат перехватил его взгляд. От ярости он не мог найти слов.

- А! Вот что... вот оно что!..

Он бросился к книге и, задрав полы балахона, принялся остервенело топтать ее.

- Вот... вот!..

Повернулся к Нихаду и заорал:

- Ты что, думаешь, Перничек тебе поможет?! Или пророк этот занюханный Джастич? Спасут они тебя от нищеты, да?! Дурак! Да этот Тесфайи с жиру лопается, а мы тут в грязи подыхаем. Разве это грабеж? Это просто справедливо: забрать у него лишнее. В этом мире никто ради тебя пальцем не пошевелит, если сам себе не поможешь. Понял?! Хэм, ты же старый человек, ну скажи ты ему!

- Молодой человек, - сказал Хэм Питч вкрадчиво, - а ведь ваш друг прав. В конце концов, мы и без вас обойтись можем. Ну, а как вы тут жить будете, когда мы с ним уедем в дальние края? Без Йоната работы в порту у вас не будет... Я бы на вашем месте выбросил из головы все иллюзии и посмотрел в глаза реальности. Разве справедливо поступили в свое время с вами и вашей покойной матушкой? Ведь вас попросту выкинули на улицу! Этот мир жесток, и мы должны забыть о всепрощении, мы должны мстить. Перничек вам не поможет, мой юный друг, этот мир не для идеалистов - в нем выживают только парни, умеющие о себе позаботиться...

Через минуту три фигуры в черно-белых балахонах-накидках и в масках веселых паяцев выскользнули из двора.

2

Давай, давай, иди сквозь карнавал, терзаемый голодом и сомненьями. Путайся в полах балахона, спотыкайся, проклинай хлопающую подметку, но главное - не теряй из виду две идущие впереди фигуры в таких же накидках. Обоняй запахи приготавливаемой прямо на улице пищи, слушай смех, радостные крики и музыку вне тебя и слушай урчание желудка внутри себя... Ты беден, нечист, убог, ты чужд всему этому, ты - как грязная крыса, в чужой одежде пробравшаяся на бал фей и эльфов. Не для тебя играют эти скрипки и флейты, не для тебя танцуют эти прелестницы в костюмах баядерок, не для тебя так блестят их глаза сквозь прорези изящных полумасок. Съеживайся, сутулься, старайся быть невидимым - кажется, что все смотрят сквозь тонкий балахон и ясно видят, кто находится под ним и что ты есть на самом деле самозванец! И когда совсем рядом проносятся чьи-то шелестящие шелка, и белая кожа открытых плеч и шеи, и темные локоны, спадающие на белизну, и аромат незнакомых парфюм достигает твоих ноздрей, пытайся представить, как разит от твоего немытого тела и от твоей нестиранной одежды.

Поспешай, поспешай, не теряй из виду друзей. Но успевай зыркать по сторонам и созерцать, как дар судьбы, как милость, оказанную бедному родственнику, все эти вывешенные из окон ковры с роскошным шитьем, гирлянды бумажных фонариков, яркие щиты с рыцарскими гербами, цепочки воздушных змеев над головой, исполненных в виде серебряных драконов, проплывающие мимо них воздушные шары с золотыми грифонами и орлами на боках. И цветы, цветы, повсюду цветы, море цветов по всему Алгурийскому проспекту.

Но вот, наконец, дворцовая площадь, куда по широкой Алгури стремится людской поток. И видны уже и ратуша, и дворец герцога, и высокие шпили терракотового храма Митры-вседержателя. Но нам не туда, лавка Тесфайи находится как раз на углу Алгури и площади, и сам Тесфайи на высоком крыльце прощается с приказчиками, озабоченно глядит на площадь - надо успеть все запереть до начала главной церемонии - и собирается уже податься внутрь. Все точно рассчитал старый Хэм Питч. Веселящаяся толпа смотрит на храмы и дворец, никто не обращает внимания на двух паяцев, быстро поднявшихся к ювелиру, никто не видит тусклого блеска револьверов, никто не замечает, как бледнеет Тесфайи и как все трое исчезают в полумраке лавки.

Как было договорено, Нихад взбирается на крыльцо, приваливается спиной к двери, чувствуя, как в поясницу впивается бронзовая ручка. Он стоит на стреме, сжимая в потной ладони рукоять игрушечного револьвера, и созерцает проплывающую мимо людскую реку. Он уже может более внимательно рассмотреть наряды и драгоценности дам, их маски и прически, костюмы мужчин. Баядерки, цыганки, средневековые владычицы и пастушки-простушки; рыцари, пажи, оруженосцы, бедуины и сарацины; шафранные плащи, синие накидки, бледно-лиловые шелка и лилейно-белые тоги с пурпурной каймой... Попадаются и господа без масок, считающие, видать, карнавал делом простонародья. Они идут неторопливо; приветствуя друг друга, снимают цилиндры и раскланиваются; белые манишки, белые галстуки-бабочки, белые манжеты и перчатки. Дорогие сюртуки и замшевые туфли. Трости и сигары.

Нихад мучительно гадает, что он будет делать и говорить, если кому-нибудь из них придет в голову заглянуть в лавку. Из лавки доносится какой-то невнятный шум. Там что-то сдвигают, что-то роняют или бросают на пол. Но, к счастью, толпа отвлечена зрелищем, которое и Нихада захватывает полностью, он даже забывает о своих обязанностях часового. По проспекту Алгури к площади движется чудо нового века - автомобиль, один из первых в городе. Нихад слышал про него, но никогда еще не видел. Он с восторгом глядит на карету из красного и черного дерева, на блестящие спицы и никелированные ручки. Взгляд отмечает, что кучер держит в руках вместо вожжей какое-то колесо, перед ним что-то вроде жестяного сундука, окрашенного красным, а дальше все внезапно и резко обрывается - ни оглобель, ни постромков, ни лошадей. Но едет эта штука, сама едет. В карете за полуопущенными шторками угадываются лица двух дам и какого-то господина; несомненно, это семья миллионщика Рвезара, но на них, кажется, никто не смотрит, толпа восторженно приветствует кучера... нет, как-то по-другому его называют. На нем кожаная куртка, кожаные перчатки с раструбами, кожаный шлем и огромные, закрывающие пол-лица очки. Он знает, что он в центре внимания, но невозмутимо смотрит перед собой, не снисходя до восторгов толпы...

Дверь лавки распахивается, наподдав Нихаду в спину так, что он чуть не слетает с крыльца. Один из двух выскочивших на крыльцо тащит его за плечо и шипит на ухо: "Быстро! За нами!"

Троица сбегает с крыльца, сворачивает за угол, пробегает какой-то аркой в безлюдный дворик. Нихад еще успевает удивиться: "Оказывается, и тут есть помойки!" - "Быстро, быстро", шипит Хэм Питч, срывая маску и балахон. Все поспешно выворачивают наизнанку произведения его портняжного искусства, снова надевают, и вот уже нет трех веселых паяцев, а есть три палача в кроваво-красных длинных балахонах с капюшонами и в масках черного цвета.