Михаил Сухоросов - Тихие игры

Янка зажившую руку долго разглядывал, на Кату круглые глаза вскинул:

- Ты что – тоже колдовать умеешь? Как тетка Грипа?

- Дура твоя тетка Грипа. И молоко чужое любит. Только не говори никому – сглазит.

- А ты тоже сглазить можешь?

- Дурацкое дело нехитрое…

- А-а, тебя отец учит, да?

- Да никто меня не учит. Юркая Тень говорит, я Прирожденная.

- Кто-кто говорит?

Вот Кату угораздило – проговорилась, как маленькая!

- Да так… Много будешь знать – скоро состаришься.

- Тетка Грипа говорит, ты с нечистым знаешься… Это он и есть, что ли?

- Сам-то ты больно чистый… Умылся бы.

- Так что ж она – врет, что ли?

- Врет.

- Значит, нет никакого нечистого? Этой Юркой Тени твоей?

- Дурак. Хочешь его увидеть?

- Ну-ка?

- Быстрый выискался… Приходи ночью сюда – может, увидишь.

Отскочил Янка, снова оскалился, как волчонок:

- Заманиваешь, колдунья, семя сатанинское?!

- Че-го?! – Ката тоже поднялась. Ох, сказать бы сейчас пару слов, да познакомить нахала с Волосатым Духом… или Лесному Рогачу отдать? А может, просто в нос ему двинуть?

Ничего этого не стала Ката делать, только произнесла свысока:

- Нужен ты мне – заманивать… Штаны сначала просуши.

Янка невольно вниз глянул, на свои штаны. Сообразил, что попался по-глупому, покраснел. А колдунова дочка, сатанинское семя, еще и смеется!..

- Думаешь, испугался? Приду!

- Так-таки придешь?

- Сказал, приду!

Ката остыла слегка. Юркая Тень, конечно, пошутить мастер, да только не всем его шутки нравятся. Недавно вот плотника из Лосиной Долины мало что нее до смерти напугал… А Белянчик – тот и вообще людям на глаза показываться не любит. Как-то наткнулся тут на них с Катой Ильяшка-деревяшка, Кату и не заметил даже, сразу на землю – хлоп, и ну голосить: “Ангел небесный, ангел небесный!”… Потом и по всей деревне разнес, да только не поверили ему. Мало ли что после жбана браги примерещится? Видели его как-то – по церковному двору метлой чертей гонял…

- Ты один-то не ходи. Одному тут опасно.

- А вдвоем что – не опасно?

- Со мной не тронут, меня тут знают… Ладно. Ты на сеновале ночуешь? Я за тобой зайду, свистну три раза – вот так…

Ката трижды тихонько свистнула по-птичьи, замерла. Долго ждать не пришлось: зашуршала солома, тоненькая фигурка соскочила с сеновала, что-то у нее под ногами хрустнуло…

- Тише ты! Всю деревню разбудишь.

- Чего будить, не спит никто… Двери везде хлопают, свет вон горит… Чего это они?

- Татка говорит, Мечислава ждут. Ох и будет этому Мечиславу… Только через деревню ходить нельзя, заметят. Пошли по болоту?

- Ты чего?! Там же болотницы!

- Ну и что?

- Затянут же!

- Сдались мы им, у них и без нас тесно… Вот колесник, в прошлом году там потонул, помнишь? – этот может… Только со мной ему не сладить. Пошли, только быстро, полночь скоро.

А в лесу – хоть глаз выколи, только над болотом огоньки вьются. Ката Янку за руку вела – сама-то она через все это болото что днем, что ночью с закрытыми глазами пройдет. Только ночью тут про себя Сторожевую Песню петь надо – болотницы эти злые бывают. С тоски, что ли? Никто ведь с ними разговаривать нее желает… С Лесовиками – с теми охотники стараются дружбу водить, а кто поудачливей – те и с самим Лесным Рогачом. Он, толстомордый, пиво да брагу очень любит… Старатели все с Горными Карлами якшаются. Карлы эти тоже не мед, но если очень хорошо попросить, и агаты покажут, и другие всякие камушки. Плывун – тот жирует: и рыбаки его задабривают, и сплавщики, и мельник, вот и плавает старик надутый, что сам князь. А в болоте чего кому надо? Вот и бесятся болотницы.

- Что там? – Янка сильно рванул Кату за руку. Ката только его ладонь сжала. Не знает, что ли – когда Сторожевую Песню поешь, отвлекать нельзя. Даже если колесник из трясины вылез. И ползет, пьянь болотная, прямо к Янке с Катой! Совсем, видать, нюх потерял…

Колесник, бледно светящийся, дорогу загородил, руки расставил. Ката брови свела по-взрослому:

- Тины обожрался, лягушачий нахлебник?! Не видишь, кто идет?

- Ох ты, дочка колдунова, Прирожденная… А чего тебе на болоте надо?

- Не твое лягушачье дело.

- Ну и не мое… Подари мальчонку, а? У меня внизу хорошо, только скука одному…

- Сейчас договоришься – запою… Паром стать не терпится?

Колесник, потускнев, стушевался перед нешуточной угрозой, что-то недовольно-ругательное бормоча, зашлепал дальше по водяным окнам – по своим утопленницким делам. Только тут Ката услышала, что Янка зубами стучит.

- Испугался, что ли?

- Н-нет…

Ката решила не настаивать. Тем более, вон и кладбище недалеко, и Белянчик точно там – сияние легкое видно. Не такое, как от колесника и болотных огней – от Белянчика свет ровный и чистый. Как Ледяная Шапка.

Когда в темноте сквозь густой ивняк продрались, Янка уже зубами стучать перестал. А Ката почуяла – оба друга уже здесь, ее ждут. Белянчик, понятно, до поры до времени на глаза не показывается, а Юркая Тень – тот сразу навстречу кинулся. Слава Великой Матери, в человечьем обличье. Вообще-то обличий у него гибель, не поймешь, какое настоящее – иногда даже Ката пугается… А сейчас человек человеком – худущий, чернявый. Цыган – Ката их как-то видела. Только у людей глаза в темноте желтым не светятся.

- Хей-я! Сестренка приползла! А это кто еще?

Янка обиделся даже:

- А ты-то сам кто? Нечистый, что ли?

- Посмотрим? – ну и зубы у Юркой Тени – даже в темноте светятся… Ох, эти парни – все бы собачиться, а с Юркой Тенью шутки плохи… Вот с этим и Белянчик согласен – тоже на открытое место вышел:

- Хватит, Темный. Не драться же вам.

- Почему же?

- Нечестно. Он-то человек, а ты…

Янка Белянчика увидел – глаза совсем круглые стали:

- А ты кто? Ангел, что ли?

- Ангел, ангел… – Юркая Тень опять зубами засверкал. – Ангелов не видел? Смотри, пока не улетел.

Ну вот, и Белянчик обиделся:

- Сейчас сам улетишь. Это ваши дело не в дело на глаза всем лезут, креста на вас нет…

- И не надо мне твоего креста, - Юркая Тень на Белянчикову обиду внимания не обратил. – Куда сегодня? На Пасеках костры сегодня всю ночь жгут, медведь там одного заломал.

- А зачем костры? – поинтересовался Янка.

- Маленький, что ли – не знаешь? Мертвяка самого в лодке отправили, по реке, а пока доплывет, знаешь, сколько времени пройдет? Изголодается мертвяк, вот и кидают в костер всякое – еду, питье, чтоб он за ними не вернулся… Только это ж Мечиславовы земли, тамошние Дикие вас не любят, будь ты хоть сто раз Прирожденная.

- Какие еще Дикие?