Владимир Бровкин - Летним днем

Не дала она ему денег, так ты знаешь, что он тогда устроил.

Сел на трактор заехал в огород, да и давай по нему взад-вперед трактор гонять. То гонять - то гонять, а потом еще в самой середине как развернулся три раза. Назло значит сделал - вот так, мол, тебе, коли денег на бутылку не даешь.

- Матушки мои! - всплескивает руками Крупенчиха, - Да неужели?

- Да милая моя, вот такое дело устроил. Все как есть передавил. Хоть бы нарочно что осталось. Вот ведь какие нонче дела-то пошли. Не дашь на бутылку, так я тебе что-либо назло устрою. Дуська-то говорит, боюсь, а вдруг в другой раз дом начнет трактором будать. А что? Ума хватит. Зальет шары-то, а потом ему все едино, огород так огород - дом так дом. Уж такая нонче этим пьяницам воля дадена, уж такая воля. А что дальше будет? Я не знаю.

- Ох уж эта христова рюмочка, - вздыхает Крупенчиха. - И до чего она только не доводит людей. Оставил семью без огорода и нет ничто. Поди, ничего не вырастет теперь-то. Теперь если что и пересадить - поздно уже.

- Да знамо дело, теперь ничего в зиму не будет. Да ты сама, милая, посуди. На одноконке по огороду круг сделай, что останется? А это на такой махине забрякался. Все ведь перебуровил.

Бабки еще долго и подробно обсуждают все детали происшедшего события.

Разговор продолжается.

Давно бабки не виделись, все-то новости друг дружке хочется пересказать.

Но и день тоже не стоит на месте.

Солнце в небе поднимается все выше и выше, ближе к полуденному пригорку.

Разговор, может быть, затянулся бы до самого обеда, но тут бабка Марья вспоминает, что дома стоит непоеный теленок.

- Батюшки-свегы! - хлопает она рукой. - Расселась, а? И сижу-посиживаю, словно и дел у меня никаких нет. А дома теленок стоит непоеный, кто бы напоил. Да и обед идти готовить надо. Придут домой, спросят: где, подруга, обед-то? Нет обеда. Так что пойдем домой.

Бабка Марья кряхтит, подымаясь.

А поговорить еще охота. Еще много кое-чего могла бы рассказать бабка Марья Крупенчихе; и про то, как мается с поясницей, и про то, что сон вчера видела какой-то чудной, и про зятя своего Сергея, что дом нынче строиться взялся, про недополотые в огороде грядки, про соседеймолодоженов Михайловых. Да и про многое-многое другое.

- Вот ведь жизнь. - расправляя поясницу, говорит она, - даже на старости лет и то присесть некогда. Все в бегах да в делах.

Не успела бабка Марья последние слова досказать, глядь, а внук, снова полезший в корыто, на этот раз купать куклу-инвалида, залез в воду ногой, как был в обузке, да поскользнулся по осклизлому дну и упал. Зашибся и поднял крик.

Бабка кинулась подымать внука.

- Только гляди да гляди. Не иначе куда-нибудь да залезет. Ведь не сам ты залез, а леший туда тебя занес. Да не реви, не реви. Лезть не надо было. Ведь снова устряпался - черт и черт. Прямо не настираешься.

Бабка Марья снимает с внука башмак и выливает воду, выжимает мокрую рубаху и штаны.

Немного погодя бабка начинает жалеть пострадавшего внука:

- Не плачь, внучек, не плачь. Где вава, покажи? Вот где вава - дай-ка я на нее подую.

- Ух, мы ее, - сердито грозит бабка Марья пальцем в сторону одноногой куклы, - мы ее!

Остатки слез бабушка аккуратно утирает кончиком своего платка и поправляет влажную запачканную рубашку.

- Не плачь, золотко, не плачь. Сейчас мы с тобой домой пойдем. И я тебя переодену и переобую. Не плачь, мой хороший.

Из внуковой груди вырывается вздох облегчения.

- Ну ладно, подруга, - обращается она к Крупенчихе, - мы, пожалуй, пойдем домой. Заходи тоже, в гости-то. Заходи, подруга, посидим, потолкуем.

- Да зайду. Как не зайти. Дай вот только разберусь чуток с делами. Тогда и зайду, - заверяет ее Крупенчиха..

Бабка с внуком направляются к калитке.

Они идут домой широкою деревенской улицей, а над, ними, в голубых высях, немного опережая их, перекатывается с боку на бок ласковое июльское солнышко.

1976 г.