Дмитрий Щербинин - Ковер

- Вы ведь лесная фея...

И она отвечала ему голосом в котором слышалось и звонкое журчание ручейка, и нежный шелест листьев над головою, и спокойное вечное сияние звезд:

- Я жила здесь с давних-давних пор, еще задолго до того как появился ваш город. Теперь это парк, но я не хочу уходить в иные леса; здесь ходят, шумят - это плохо, это мешает гармонии, но здесь мне знакомо каждое деревце, каждое озерцо - все мне как братья и сестры, не оставлю я их... Но не о мне сейчас разговор, Миша...

- Ты...Вы знаете мое имя?

- Да, ты ведь часто гуляешь здесь, часто шепчешь деревьям свои признания...

- Вот как...

Михаил хотел смутится, однако - никакого смущения не вышло. Он чувствовал себя перед ней так же легко, так же открыто как и перед ручьем, перед деревом, перед звездами. И хотя он чувствовал, какая мудрая она, возвышенная, непостижимая, хотя и хотел приклонятся ей как богине - в то же время чувствовал что она очень близкая, по человечески любящая его, и уже не мог он ей говорить "Вы", как не стал бы он говорить своему лучшему другу или сестре, он говорил "Ты", и все же в любое мгновенье готов был пасть перед ней на колени, на любую жертву ради нее, такой прекрасной, готов он был пойти. А она говорила:

- Никогда, кроме давних-давних веков не выходила я к вам, людям. Вы отделились от нас. Вы живете своей жизнью, и все больше и больше удаляетесь... Но с тобой столкнулась сила не из вашего - из нашего мира, вот и решила тебе помочь.

- Да, да! Как же хорошо, что ты вышла! Я то совсем перепугался с этим Бруниром, не знал уж и куда бежать. Думал, что - это самый страшный день в моей жизни, а оказалось, что наоборот - самый прекрасный! Тебя встретил!

Так восклицал восторженный Михаил, который был уверен, что с появлением девы никакая темная стихия ему уже не страшна. Однако, при имени пса ведьмы, дева вздрогнула, и даже свет вокруг нее несколько померк. Тихим-тихим голосом она молвила:

- Нет - если здесь окажется Брунир - а он скоро здесь окажется - мне не совладать с ним. Тем более, мне не совладать с его хозяйкой Бабой-Ягой...

- Баба-Яга - это в сказках, это только детей на ночь пугать; а тут - жуть настоящая. Это... ведьма...

- Зови как хочешь - разве это имеет значение?

- А тебя как звать?

- Ты ведь любил...

- Да - любил. Еще когда в школе учился. Только она мою любовь не разделила, но это было самое сильное, светлое, чистое чувство. Ну, ты знаешь, я же шептал.

- Знаю. Так зови меня, как ее звал.

- Таня.

- Да - Таня. А Брунир скоро будет здесь.

- Тогда, тогда Таня - ты же знаешь, где город. Так укажи дорогу, мы вместе побежим. Или, быть может, ты летать умеешь.

- Нет, летать я не умею. Разве что с палыми листьями закручусь, так гораздо быстрее чем бегом города мы достигнем, но только вот не спасут ваши стены от Брунира. Там он также как и здесь в тебя вцепится...

- Да, да - я это сразу почувствовал. Но ты ведь знаешь какой-то выход.

- Действительно знаю. И не выход даже, а возможность ускользнут от него, хоть и не навсегда - даже и не сомневайся, что он теперь будет продолжать преследование до тех пор, пока не доберется до тебя...

Говоря это она склонилась и стала собирать палые листья - она подбирала их своими легкими, воздушными пальцами, и листья скреплялись между собою, образовывали дивное полотно.

- Сейчас я сотку ковер, который унесет тебя от Брунира.

- Куда же унесет? - удивился Михаил.

- Да куда тебе будет угодно... Пока останется в нем сила - будет тебя нести.

- Ну, хорошо-хорошо. И ты стало быть полетишь со мною?

Он спросил это даже с уверенностью - и могло ли, право, быть так, чтобы она, Таня оставила его теперь. Но она ответила:

- Нет. Я не могу оставить родной парк без присмотра. Я просто делаю единственное, что могу сделать, чтобы помочь тебе...

- Да, да - понимаю. - удрученно проговорил Михаил. - Но, я потом вернусь к тебе.

- Ты должен нагнать Бабу-ягу и похитить у нее метлу. Это очень сложно, почти невозможно, но - это единственное, что я могу тебе посоветовать. Единственное, чем могу тебе помочь...

И тут увидел Михаил, что по щекам Тани катятся слезы - казалось, что это крапинки солнечной весны, самого прекрасного весеннего дня. И от осознания, что это прекрасное создание его любит, что это по нему льет она слезы - от этого сразу стало ему легко, и то что страшное, что предстояло ему, что окончательно должно было разрушить привычную ему жизнь - все это представлялось уже совершенно не значимым, что должно было промелькнуть в одно мгновенье - ну а после этого он непременно вернулся бы к Тане, в блаженстве.

А ковер уже был соткан. Она собрала все листья, которые находились в сфере зеленого света, и теперь они стояли на голой с выпирающими голыми корнями земле. Ковер был соткан из нескольких слоев листьев, и сам напоминал по форме огромный лист, с удобной выемкой посредине. Таня прошептала листу несколько слов, после чего отпустила - он не упал, но повис в воздухе перед нею.

- Пора. - прошептала она - словно птица в вечернем лесу последнюю песнь заходящему солнцу пропела. - Теперь он уже совсем близко...

Михаил прислушался, и понял, что земля, окружающие деревья, ветви, сам воздух - все часто-часто вздрагивает от все нарастающего топота. Ветер грохотал в изгибающихся, выпускающие последние листья кронах; черное, изгибающееся небо стремительно проносилось над их головами, и там в разрывах по прежнему зияли внимательные красные глаза. Некие, едва уловимые, но грозные тени метались на некотором отдалении среди ветвей.

Тут налетел какой-то особый, необычайно резкий, похожий на удар порыв леденящего ветра, и весеннее сияние Тани не то чтобы отступило, но как-то отступило, стало незначительным против того ужаса который надвигался.

Завороженный, смотрел он на то, как тьма в одном месте сложилась в некий темный контур, который показался ему исполинским - выше самих деревьев. Контур надвигался столь стремительно, такая в нем мощь чувствовалась, что всякая надежда на спасение тут же оставила Михаила. Вот уже распахнулась пасть - это был некий непроницаемый, в бездну уводящий темный зев. Раздался оглушительный рык, ударил порыв смрадного ветра.

Так бы и стоял Михаил до самого конца, но его взяла за руку Таня, и вдруг, как сестра, нежно поцеловала в щеку, промолвила:

- Лети же, Миша... А я задержу его...

И тогда он обернулся, увидел ее нежный, неземной лик, и поддавшись порыву, поцеловал ее в губы - от этого поцелуя почувствовал небывалый приток сил, и тут же бросился к окруженному зеленоватым сиянием ковру-листу уселся на него.

- Не оборачивайся... - молвила Таня, но он тут же обернулся.

Ковер стремительно нес его вперед по аллее, и в то же время, все выше поднимал в небо. То, что он успел увидеть заняло не больше мгновенья, но и это мгновенье многое в себя вместило.