Ромэн Яров - Компонент гениальности

- Привяжите собаку и цепляйтесь сами.

- Но я...

- Скорей!

Через мгновение все трое оказались на земле с другой стороны ограды. Ничего сверхъестественного они не увидели. Трава, кусты, деревья; в глубине сверкает стеклами на солнце дом, дорожка ведет к нему.

- Дня два не мели. - Горацио отбросил носком ботинка сухую ветку.

Дверь дома была заперта. Горацио подергал ручку и отошел. Вильнув хвостом, Пират побежал за угол. Клейн и Горацио пошли вслед. Упершись передними лапами в наружный подоконник, стоя на задних, Пират тыкался мордой в стекло. Горацио ударил по раме - окно распахнулось. Пес прыгнул первым, люди последовали за ним...

- Как вы думаете, куда мы попали? - Клейн озирался по сторонам.

- Я в этих вещах не силен. - Горацио почесал в затылке. - Может быть, это - оборудование марсианского корабля, а может быть, за стеною автомат выдает горячие пирожки.

Они стояли в большой комнате, облицованной белым кафелем, уставленной приборами, назначение которых было им непонятно. Горацио открыл дверцу самого большого, величиной со шкаф устройства и захлопнул, увидев переплетение проводов. Клейн взял листок из кучи бумаг и бросил, разглядев формулы. На лестнице послышались шаги. Горацио и Клейн отступили, встали в тень. Пират прижался к ним. Вошел невысокий человек с рыжей бородкой; сел за стол; знакомым жестом - подбородок меж расставленных пальцев - опустил голову.

- Здравствуйте! - Клейн и Горацио выступили вперед...

- Я начал сомневаться в своем профессиональном мастерстве; мой друг, Клейн показал на Горацио, - не понимать свое. Случайность ли это? Мы разыскали вас не из простого любопытства, наше недоумение связано с делом, которому мы посвятили свои жизни.

Они сидели на диване, а напротив, за столом, человек с рыжей бородкой глядел на них испуганными глазами и никак не мог успокоиться и начать беседу. Он пил воду, вытирал лоб.

- Ну что ж, - он наконец встал. - Будем считать, что вы мои гости. Смешно думать, что можно загадывать людям загадки и ждать, что они ничего не предпримут. Тем более, я сам вручил вам ключ. - Он посмотрел на собаку, улегшуюся у его ног, подошел к пришедшим, протянул руку.

- Доктор Кристаль.

Клейн и Горацио приподнялись.

- Я хотел вас просить вот о чем. - Волнуясь, доктор вертел в руках коробку спичек... - Вы, случайные люди, не знающие моих проблем, будьте моими судьями. - Он сел.

- Я врач, неплохой врач, могу сказать, не хвастаясь. Люблю свою профессию, внимательно слежу за всеми новинками не только в медицине, но и в других областях знаний. Десять лет тому назад я начал работать над совершенно новым методом лечения. Вот вкратце. Жизнедеятельность здорового организма результат возбужденного электронного состояния. При этом организм становится источником электромагнитных волн. В случае болезни энергетический уровень организма меняется; стало быть, меняется интенсивность излучаемых волн, частота и другие свойства. Я задумал создать машину с прямой и обратной связью. Настроенная на диапазон импульсов нормального организма, машина немедленно должна была бы посылать недостающую энергию или забирать излишнюю у больного. Этот чисто физический процесс в организме должен был бы преображаться в процесс физиологический. Больше того, машина должна была при необходимости включать лучевую установку или по программе, которую она сама для себя выработала, работать хирургическим ножом. Я трудился над своей машиной десять лет. Днем неплохой, несколько заурядный врач; вечерами и ночью - фантаст, мыслитель, изобретатель.

Он помолчал. Пес в углу вздымал бока. Горацио и Клейн сидели не шелохнувшись.

- Всего лишь год прошел с того дня; я в своей приемной - осень, дождь, капли ползут по стеклу. Напротив - пациент, знаменитый исследователь новых земель, человек с сильным, даже жестоким характером. У него какая-то странная болезнь с непонятными симптомами. Он смотрит на меня и говорит: "Ну что, доктор, стесняетесь сказать?"

И тогда я сказал ему о своей машине. Он засмеялся: "И здесь машина". Лег. Я нажал кнопку. На другой день, когда он ко мне пришел, я спросил его о самочувствии.

Он ответил: "Самочувствие ничего, но мне кажется, что я не совсем верно прожил жизнь. Я шел по красивейшим в мире местам, не замечая их красоты. Меня гнала узкопрактическая цель, и я ничего не увидел. А надо бы...". Я пожал плечами и повторил сеанс. В следующий раз, как всегда, задал вопрос о здоровье. Он махнул рукой.

"Вчера я шел от вас и подобрал несколько желтых осенних листиков. Я написал о них стихи. Это - мое призвание. Я больше не приду к вам. Я уеду в лес или на берег моря, и сколько бы мне ни осталось прожить, я буду каждый день любоваться восходом и заходом солнца".

В тот вечер я снова сидел при закрытых ставнях. Как мог несокрушимый, железный характер смениться расслабленной созерцательностью, как мог человек, не срифмовавший за всю жизнь и двух строчек, заявить, что его призвание стихи? Ответ начал проясняться лишь под утро. Моя машина не сумела охватить всей деятельности организма. В том режиме, на который я ее настроил, она оказалась способной влиять на деятельность мозга. Природные склонности моего путешественника были генетически заданы порядком в расположении нуклеотидов в молекулах дезоксирибонуклеиновой кислоты. Ему не хватало лиризма, поэтичности. Выяснив это, машина направила порцию соответствующих электромагнитных волн. Молекулы ДНК имеют магнитные свойства; под влиянием излучения порядок расположения нуклеотидов изменился; изменились и склонности человека. Значит... Вот мои мысли в те дни. Я нащупал нить, ведущую к усовершенствованию возможностей мозга. Детские честолюбивые мечты овладели мной. Гениям, рожденным слепой природой, ставят памятники на площади. Какой же памятник поставят мне - человеку, который будет сам создавать гениев, вызывая или усиливая в людях одаренность?! О социальном и моральном смысле таких экспериментов я в то время не думал. Мне повезло. Среди моих пациентов было немало художников, писателей, композиторов. Под видом обычных исследований я определял, чем характеризуется каждый вид одаренности. Сотни раз я проверял действие машины на животных и убедился в его полной безвредности. Но у животных нет ярко выраженных склонностей; мне нужны были люди. Я не хотел делать себя объектом испытаний, потому что боялся переменить склонность и потерять интерес к работе; не хотел так поступать и со своими пациентами. Изменив склонность, они бы с неохотой занимались прежним делом, а это жизненная катастрофа. И вот однажды ко мне попал мальчик. Болезнь его была пустяковой, но я сказал, что нужно его подержать в клинике, и оставил у себя. Едва только начав поправляться, он выпросил карандаш, бумагу и принялся рисовать. Он рисовал в постели, рисовал за столом, рисовал утром, днем и вечером. Рисунки были отличные. Но в шесть лет не осмысливаешь призвания. И тогда я решил первый опыт провести над ним. Жестоко? Возможно. Но я был убежден в безвредности своего метода и в том, что обратимость каждого изменения - в моих руках. Вместе с мальчиком я пришел к вам, Клейн, чтобы удостовериться в его полной музыкальной неспособности. Я просил вас взяться учить его музыке; успехи подтвердили бы действенность моего метода. Когда вы отказались, я нашел менее щепетильного педагога, который лишь запросил дороже. Тогда я начал свои опыты. После второго мальчишка забросил бумагу и карандаш и больше к ним не тянулся. После пятого он из какой-то тростинки сделал себе свирель. Всего я провел семь опытов. Через месяц после их окончания его пришлось взять от того педагога и поместить в более серьезное училище. Сегодня вы видели его в концерте.