Хуан Мирамар - Личное время

Пройдя вдоль забора метров двести, путаясь все время в длинных стеблях какого-то сорняка, росшего здесь в изобилии, и спотыкаясь о разные железяки, он добрался наконец до дырки, хотя дыркой ее можно было назвать лишь условно. У забора были поставлены один на другой два ящика, и, встав на них, можно было забраться на забор и спрыгнуть на ту сторону.

«Дырка» была рассчитана на физически подготовленных нарушителей, но спросом тем не менее пользовалась – на ржавой колючей проволоке, протянутой по верху забора, висел лоскут явно от чьих-то штанов. Рудаки форму еще не потерял и, встав на ящики, перелез на забор и оттуда обрушился вниз на кучу песка, насыпанную напротив лаза по счастливому стечению обстоятельств, а может быть, и специально.

На той стороне все было так же, как на этой – поле с цепкой травой и разбросанными деталями каких-то механизмов, но это была уже «территория свободы», постиравшаяся между двумя институтами до улицы Академгородка, где был магазин с винным отделом, в основном и привлекавший нарушителей. Рудаки магазин не интересовал, но он помнил, что возле магазина была остановка автобуса, и быстро пошел в ту сторону.

Скоро пустырь закончился асфальтированной дорогой, на противоположной стороне которой стояло одинокое двухэтажное здание с вывеской «астроном» из покореженных неоновых трубок, а за ним виднелись уже первые блочные многоэтажки Академгородка. Несмотря на то что было еще светло, трубки на гастрономе нервно мерцали ядовито-зеленым светом. Рудаки был уверен, что горела эта неоновая надпись и днем, и ночью и никто и не думал ее выключать, как никто не обращал внимания на недостающие буквы. Называлось это в Империи бесхозяйственностью, и боролись с ней призывами к экономии и рачительности, но боролись не всерьез, поэтому и свет днем горел, и вода текла из поломанных кранов. «Всего тогда много было – и электричества, и воды», – подумал Рудаки.

Он перешел через дорогу к автобусной остановке и сел там на скамейку под навесом из нескольких тонких алюминиевых трубок, которые тени не давали, от дождя не защищали, а функцию выполняли чисто символическую, как многое в Империи: магазин, «Океан», в котором не было рыбы, другой магазин под названием «Восточные сладости», в котором продавались пуговицы, нитки и прочая мелкая галантерея (правда, иногда выбрасывали халву), распивочная «Физкультурник» на стадионе – символы, не имеющие никакого отношения к вещам. Рудаки это нравилось: мир символов, существующий отдельно от вещей, отдельно от реальности, ничего не означавших, кроме самих себя, – это было похоже на его науку – лингвистическую типологию, в которой формы существовали почти отдельно от значений и связывали их лишь постоянно нарушаемые «конвенции».

Подошел автобус, который ехал до метро, и Рудаки думал уже вскочить на заднюю площадку и попытаться проехать «зайцем», несмотря на контролеров, но вовремя заметил в окне круглое, щекастое лицо парторга его отдела Долорес Степановны Макушкиной и остался на остановке. С Долорес Степановной – тупой и убежденной коммунисткой – ему было лучше не встречаться, ибо было это чревато расспросами, а текущий период своей работы в отделе (и соответственно поведения) помнил он плохо, но чувствовал, что наверняка были у него в этот период нарушения «трудовой, производственной и исполнительской дисциплины».

Он опять уселся на скамейку и стал думать о загадочном смысле этой формулы, в которой его особенно интриговала разница между трудовой и производственной дисциплиной, но тут подошел следующий автобус, и он решил рискнуть.

Вместе с ним в автобус сел рабочий с опытного завода в грязной, в масляных разводах спецовке. Сел он рядом с дамой в светлом брючном костюме, и дама тут же стала говорить, что он может ее испачкать своей спецовкой, а рабочий протестовал, отвечая в том смысле, что он рабочий и ему всюду можно как пролетарию. Пассажиры разделились на два лагеря – одни поддерживали даму в белом, а другие – в основном «рабочий класс», возвращавшийся после смены к законным ста и более граммам в закусочной у метро и далее к родным пенатам – поддерживали работягу в спецовке и косноязычно, но громко провозглашали тезис о том, что все в этом мире сделано рабочими руками, а интеллигенты должны помалкивать и радоваться, что их вообще в автобус пускают. При этом многие бросали красноречивые взгляды на Рудаки, который стоял на задней площадке у самой двери, чтобы, если зайдет контролер, успеть выпрыгнуть.

Рудаки сначала не понял, в чем дело, что такого «интеллигентского» в его облике, ведь ни одного из атрибутов ненавидимого народом образа при нем и на нем не было – ни очков, ни шляпы, ни портфеля. И тут он посмотрел на себя их глазами, и стало ему очень неуютно, и он твердо решил выпрыгнуть на следующей остановке.

Был он одет в пестрый, светлый, свободного итальянского покроя пиджак, который называл «курочка ряба», тонкие черные брюки и испачканные песком узконосые туфли, которые даже издали выглядели дорогими и такими и были на самом деле. Рубашка тоже была на нем необычная для этого времени – черная с мелкими пуговичками на воротнике. Наряд его был вполне заурядным и даже скромным для его времени («Хотя какое время мое?» – спросил он себя), но здесь наверняка выглядел пижонским и вызывающим.

Автобус подъехал к остановке, и, когда открылась дверь, он спустился по ступенькам и уже занес ногу, чтобы выпрыгнуть, как вдруг мрачная личность в пропотевшей синей рубашке преградила ему дорогу:

– Ваш билет?

Рудаки не успел ничего ответить – личность втолкнула его назад в автобус, двери захлопнулись, и автобус поехал дальше.

«Влип», – подумал Рудаки и сказал контролеру:

– Я только одну остановку проехал, сейчас выходить собирался. Я бумажник на работе забыл – думал за бумажником вернуться, а вы меня назад впихнули. Нет у меня денег.

– Проезд оплачивать надо, – мрачно сказал контролер.

К нему на помощь уже спешила с передней площадки внушительных габаритов тетка в мятом платье в цветочек.! Вдвоем они взяли Рудаки «в клещи», прижав к стойке у! двери и отрезав все пути к бегству. Автобус тем временем] доехал до конечной, и пассажиры стали выходить, с опаской | обходя Рудаки и его конвоиров, но те не обращали внимания на других пассажиров – одна жертва у них уже была, да еще какая – интеллигент и стиляга, – и глаза их горели! огнем праведной ненависти. Рудаки понял, что сопротивление бесполезно, и решил покориться судьбе.

– Ну и что теперь? – спросил он.

– Проезд оплачивать надо, – повторил контролер в синей рубашке.

Возможность поиздеваться над интеллигентом настолько переполняла его, что он не находил других слов и только сжимал и разжимал кулак правой руки – левой он уцепился за стойку, преграждая Рудаки путь к свободе. Зато тетка, блокирующая Рудаки с другой стороны, оказалась красноречивой и неожиданно политически подкованной. Злой скороговоркой она начала читать ему нотацию, в которой были и «последние решения партии и правительства», и «нетерпимое отношение к тунеядцам и расхитителям социалистической собственности», и даже «обреченные на провал попытки империалистических и сионистских агентов расколоть монолитное Советское общество». Абсурдность последнего тезиса рассмешила Рудаки, он усмехнулся и сказал тетке: