Хуан Мирамар - Личное время

Он сел в комнате на ветхий стул и стал вспоминать прежние свои два проникновения– как он туда попал и как выбрался, – и многое выглядело неясным. Выходило, что и в первое, и во второе проникновение попадал он почти случайно.

В первый раз набрал он код на Двери так, как сказал Хиромант, про что-то там подумал, про то, что было с ним в прошлом, но подумал как-то вяло, например, цвет стен в парадном вспомнить не смог, и Дверь не открылась, а открылась она потом сама, когда он никакой код не набирал, а просто вдруг вспомнил одну яркую картинку из далекого прошлого, не событие какое-нибудь выдающееся, а просто картинку – она и открылась.

А во второе проникновение он попал уж совсем случайно – лежа дома на своем старом диване, вроде как задремал и оказался на институтском собрании где-то в восьмидесятых годах. И вот в связи с этим вторым проникновением возник у него один вопрос, и касался он одежды – предмета основной его теперешней заботы.

«Как же это выходит? – думал теперь он, рассеянно прислушиваясь к далеким звукам похоронного марша – видно, не закрыли кладбище возле дачного поселка, а говорил его приятель, что закрыли давно. – Выходит, что я перед вторым проникновением как-то умудрился сначала туфли и пиджак надеть, потому что лежал я на диване наверняка без них, побывать в них на собрании в восьмидесятые годы – летом вроде это было или ранней осенью, – а потом опять на диван улечься без них. Да уж, – вздохнул он, вспомнив свой разговор с В.К., – были у В.К. все основания говорить, что это я сны видел и ни в каком прошлом не был».

Он еще раз тяжко вздохнул по поводу всех этих сложностей, неожиданно свалившихся на его голову, и решил, что пора дачу запирать и ехать домой.

Перед уходом он еще раз подошел к маленькому зеркалу и полюбовался собой в темно-синей ретро-тройке, даже шляпу а ля Грегори Пек надел для пущего эффекта. Очень он себе в этом наряде нравился, если еще бороду с проседью убрать да молодой энергии прибавить, то будет вообще здорово.

«А что если прямо сейчас на поиски Хироманта отправиться? – неожиданно подумал он, глядя на себя в зеркале. – Зачем чего-то ждать? Волноваться никто не должен – моего отсутствия в этом времени, точнее, моего присутствия в прошлом, – поправил он себя, – тут никто, похоже, не замечает. Вот возьму и прямо сейчас начну себя настраивать на прошлое, – решил он, – тем более что антураж на даче самый для этого что ни есть подходящий – приятель сюда все старье перетащил».

Он уселся на диван, брезгливо сбросив одеяла, оставленные бродягами, поставил на пол зеркало так, чтобы себя в нем видеть, и стал рассматривать обстановку и вещи, пытаясь определить их возраст.

Телевизор был «Темп» – у них тоже такой был где-то в семидесятых, наверное. Ива все гордилась, что трубка в нем корейская – весь-то он был насквозь советский, а трубка корейская, что призвано было гарантировать качество.

Диван, на котором он сидел, скорее всего, еще старше. Был он солидный, прямоугольный, обитый рваным черным дерматином, обивочные гвоздики с потемневшими от времени золотыми шляпками. У них с Ивой такого дивана никогда не было, но имелся такой диван у Ивиного дедушки и произведен он был в тридцатые, а то и в двадцатые годы прошлого века. И диван, на котором он сейчас сидел, похоже, из того же времени.

Стол тоже был из прошлого и тоже из далекого. Круглый, покрашенный ободранной белой или голубой краской, этот стол напоминал Рудаки стол его детства. Помнил он, что был у них дома такой стол, застеленный коричнево-золотистой скатертью с кистями – скатерть спускалась тяжелыми складками до самого пола, было под столом темно и страшно, и казалось маленькому Рудаки, что под столом кто-то притаился и вот-вот схватит его за ногу. Здесь же скатерти на столе не было, а был он застелен сверху газетами, причем тоже старыми.

Прямо перед ним лежала «Комсомольская правда» от… – он напряг зрение и прочитал мелкий шрифт, – от 27 июня 1975 года, и заголовки, которые он читал, так быстро перебросили его в прошлое, что даже голова немного закружилась.

Перед ним раскрывался летний день 27 июня 1975 года, один день Великой Империи, ушедшей в небытие у него на глазах. Ему казалось сейчас, что был этот день солнечным, но где-то далеко заходила гроза и, хотя на небе не было ни облачка, вдали, перекатываясь по горизонту, негромко грохотал гром. На улице в этот день было душно и пахло пылью и свежесрезанной травой с газонов.

Был этот летний день в Империи обычным, ничем не примечательным. Отбыл с официальным визитом в Италию член Политбюро ЦК КПСС, министр иностранных дел СССР А.А.Громыко, и провожал его тоже член Политбюро товарищ Кузнецов. Кто такой был товарищ Кузнецов, Рудаки, конечно, уже не помнил, зато вспомнил, как выглядело в жаркий летний день летное поле аэродрома в Шереметьеве – не раз улетал он оттуда в разные места, – вспомнил дрожащий над раскаленными от жары бетонными плитами воздух, бензиновые пятна на этих плитах и – совсем уж странно – вдруг явственно ощутил на губах металлический вкус выдаваемой в советских самолетах бесплатной газировки.

В этот день «в гости к советской молодежи» – так гласил заголовок – прилетели представители Союза свободной немецкой молодежи во главе с неким Гюнтером Ретнером, и встречал их товарищ Янаев. Кто такой Ретнер, Рудаки не знал, но сильно подозревал, что сотрудник Штази, а вот прочитав фамилию Янаева, поморщился – вспомнил, как неумелые и трусливые функционеры второго эшелона пытались спасти Империю в девяносто первом. С горечью вспомнил, как тогда, в августе девяносто первого они ненавидели этих функционеров и готовы были защищать молодую демократию, не ведая, что принесет она им впоследствии.

– Эх, – вздохнул он, – поди знай… – и стал с удовольствием вглядываться в смазанную черно-белую фотографию, на которой было изображено торжество в городе Лоренсу-Маркиш, устроенное в этот день по поводу провозглашения независимости и основания Народной Республики Мозамбик. Перед толпой на главной площади города выступал Президент фронта освобождения Мозамбика товарищ Самора Машел, и была это победа Великой Империи, а Рудаки как бывший солдат этой империи ее победам радовался.

Происходили в этот жаркий предгрозовой день – так казалось Рудаки – и другие интересные и невозможные в новом времени события: в Алма-Ате открылся слет молодых овцеводов и закончился всесоюзный конкурс стригалей, завершилась комсомольская стройка на Зейской ГЭС («Никогда я не побываю на Зейской ГЭС», – почему-то с грустью подумал Рудаки, хотя причину этой грусти едва ли смог бы объяснить). В этот солнечный летний день из Москвы в поездку по СССР отбыли король бельгийцев Бодуэн и королева Фабиола.