Хуан Мирамар - Секретный сотрудник

– Thanks for serving[55] – уложив пакеты в рюкзак, сказал он по-английски – все-таки государственный язык – и забросил рюкзак на плечо.

– Не обижайся, лейтенант, – Гонта протянул руку, – никто тут не виноват, несчастный случай, вроде как под машину попал.

– Ладно, – Кузниц пожал протянутую руку, – теперь уж ничего не поделаешь.

Он успел уже отойти на несколько шагов, как вдруг Гонта окликнул его:

– Лейтенант! Кузниц обернулся.

– Слышишь, лейтенант, – как-то неуверенно спросил Гонта, – ты, наверное, про нас черт знает что думаешь?

Кузниц промолчал и только пожал плечами.

– Знаешь что, давай, приходи завтра вечером в Украинский дом, у нас там собрание будет. Б семь часов приходи. Часовым скажешь, что тебя Леопард Гонта пригласил. Да смотри, скажи: Леопард Гонта, а то могут не так понять. Приходи – услышишь, что мы делать собираемся, иначе будешь про нас думать. Придешь?

В Украинский дом при прежней власти было переименовано помпезное здание бывшего музея Ленина, находившееся в центре, на правом берегу реки.

– Не знаю, – ответил Кузниц, – ходить далеко мне пока тяжело.

– А ты на автобусе подъедь, мы как раз завтра весь транспорт пускаем. И деньги опять будут в обращении – можешь и на такси приехать. – Лицо Гонты расплылось в широкой ухмылке, чувствовалось, что он очень гордится достижениями Леопардов.

– Посмотрим, – Кузниц неопределенно махнул рукой и заторопился прочь – даже этого короткого общения с Леопардами ему было более чем достаточно.

Никакую власть Кузниц особенно не жаловал, но эта вызывала у него какое-то особое, чуть ли не физическое отвращение – своей многозначительной, полуграмотной символикой: Леопардами этими, черной формой с малопонятными нашивками (у Гонты на груди были три серебристых крестика в кокетливом кладбищенском веночке), риторикой первобытно-романтической, за которой следовали далеко не романтические поступки.

«Теперь вот нэп затеяли, – думал он, когда шел домой, прихрамывая вроде еще сильнее (вот тебе и «расхаживайся»!). – Новая экономическая политика и восстановление народного хозяйства. Все идет по известной схеме: сначала разрушили, а теперь гордятся тем, что собираются восстанавливать. Транспорт пустят – опять давки будут в автобусах, как при Советах, – Кузниц еще помнил это время. – Не могут они без давок, не умеют ничего толком сделать: и автобусы у них будут ломаться, а виноват всегда будет кто-то другой или что-то – то погода, то происки врагов».

Он добрел наконец до своего подъезда и остановился – надо было немного отдохнуть перед подъемом на седьмой этаж – лифт не работал второй день, а заявление, тщательно составленное на английском от имени жильцов и переданное домовому Леопарду, пока результата не возымело.

Погода совсем испортилась – ветер с реки пригнал дождевую тучу и начался ледяной осенний дождь, он шелестел остатками листьев и громко стучал по крыше стоявшего у подъезда черного блестящего джипа, за темными стеклами которого смутно угадывалась тень сидящего за рулем Леопарда.

«Откуда здесь у нас джип?» – удивился Кузниц неожиданному появлению новенького джипа перед подъездом в то время, когда все остальные джипы и не джипы ржавели на тротуарах и обочинах, но удивился умеренно – столько случилось всего за последнее время, что удивляться чему-либо по-настоящему все разучились. «Не было здесь никакого джипа, когда я выходил, – лениво думал он, поднимаясь на свой этаж по замусоренной лестнице: – Интересно, кто на нем приехал?»

Ответ на свой невысказанный вопрос он получил сразу, как только вошел в прихожую, – прибыл Абдул Эджби. Об этом свидетельствовал аромат, исходивший от висевшего на вешалке кашемирового пальто (конечно, «Photo» – парфюмерный шедевр Лагерфельда ни с чем не спутаешь!), и мужественное мяуканье английских дифтонгов, доносившееся из комнаты и перемежающееся восторженными взвизгиваниями Инги. И судя по взвизгиваниям, Абдул прибыл не просто так, а с подарками.

Кузниц снял плащ, как всегда, безуспешно попытался пригладить свою непокорную шевелюру перед висевшим у вешалки зеркалом, скорчил рожу своему отражению, поставил в угол палку и возник на пороге комнаты. На него никто не обратил внимания.

Инга примеряла новое пальто и выглядела в нем еще красивее, чем обычно. Кузница всегда удивляла эта ее способность – хорошеть от приятных вещей, причем набор этих радостей был у нее самый разнообразный: от интересной книги до вкусной мозговой косточки из супа. Абдул Эджби пил чай по-русски, из блюдечка, смотрел на Ингу с обожанием и одобрительно мурлыкал.

Неизвестно, какой знаток России ему сказал, что русские пьют чай только из блюдечка, но он в это свято верил и всегда приводил в немалое замешательство хозяек претендующих на светскость домов, когда приступал к своему чаепитию «а ля рюс».

Заметив Кузница, Инга в очередной раз взвизгнула в его честь и закрутилась на месте, демонстрируя пальто. Эджби аккуратно поставил блюдце, улыбнулся и сказал:

– Hi![56]

– Hi! – ответил Кузниц и сел за стол. – Чаю дадите? – спросил он по-английски. Инга, как и он, была выпускницей иняза, поэтому во время редких визитов иностранцев (главным образом это был Эджби) проблем с языком не возникало.

– Потом чай, – выпалила Инга скороговоркой без знаков препинания, – сейчас обедать будем, Абдул курицу привез, я суп сварила, и мне пальто – как тебе? – и тебе ноутбук, и консервы всякие.

– Пальто очень cool[57] и идет тебе, – похвалил пальто Кузниц на принятом в семье русско-английском жаргоне и сказал Эджби уже чисто по-английски: – Благотворительность развращает, но все равно спасибо.

– А кто тебе сказал, Генри, что это благотворительность? – усмехнулся Эджби. – Скорее, это аванс – мы считаем тебя своим сотрудником и заинтересованы в твоем благополучии, твоем и твоей семьи.

Кузниц промолчал – и так было понятно, что Эджби приехал неспроста, нужно ему опять что-то, а Инга нахмурилась и сказала:

– Ты его не трогай, Абдул, видишь, он еще нездоров, еле ходит.

Эджби смутился и стал уверять, что никаких заданий у него для Кузница сейчас нет, просто заехал проведать друзей, ну и поговорить обо всей этой катавасии с «мечеными». А то непонятно Западу, как к ним относиться: с одной стороны, полная свобода слова и английский язык в качестве государственного («Что приближает страну к Европе», – назидательно сказал Эджби), а с другой – собственность отменили, скоры на расправу с диссидентами и вроде бы Россия готовит вторжение и восстановление прежней власти.

Инга подозрительно посмотрела на них, сняла пальто и ушла на кухню готовить обед. Кузниц принес из прихожей рюкзак, отдал ей чипсы, из-за роскошных подарков Эджби встреченные без восторга, и вернулся к Эджби. Какое-то время они молча курили, потом Эджби стал демонстрировать ноутбук.