Уильям Бартон - Бунт обреченных

— Я тоже этого хотел, Алике, а может, и три, и четыре раза. — Мне удалось произнести это легко, небрежно.

Женщина проговорила: — Это разные вещи. Я любила тебя.

Могу подтвердить ее слова — она не лгала.

— Мой брак продолжался пять долгих лет, а потом я больше не смогла выдерживать это и отправила Бенни восвояси. По-моему, он очень обрадовался.

— У вас нет детей?

Она бросила на меня взгляд, в котором не было боли, а только горечь: Нет, я хорошо предохранялась.

— А где Бенни сейчас?

— Бог его знает. Он служит в сиркарской полиции. Говорят, карьера его весьма успешна.

Так вот чего добился Токкомаз, усердно грызший гранит науки. Что ж, его можно поздравить, он получил свою награду.

— А ты так и не вышла еще раз замуж? — Я вновь ощутил неприятный и довольно болезненный укол в сердце, от всей души желая услышать «нет».

Мое самолюбие не было уязвлено, а моя гордость оказалась спасена женщина покачала головой, выпрямилась и, запустив пальцы в роскошные кудри, растрепала их. Небрежный жест, но сколько в нем грациозности, привлекательности и сексуальности.

— Жить становится скучно и одиноко. Ты делаешь то, что должен, но все же… Нет никого, кого я бы хотела попросить остаться со мной.

Казалось, какая незамысловатая фраза, но почему-то я ощутил удар в солнечное сплетение. Я попытался вспомнить бесчисленное множество наложниц и то, что они делали по моей просьбе. Хотел бы не быть самоуверенным болваном и знать, что она хоть иногда чувствовала себя счастливой без меня, если бы не воспоминания о наших совместных мечтаниях. О сокрытом смысле ее слов думать не хотелось. Я уехал, и наши отношения закончились.

Протянув руку, женщина прикоснулась к моей кисти и слегка сжала ее:

— Сожалел ли ты хоть иногда, что уехал, Ати?

Взглянув в бездонные глаза Алике, я с трудом выдавил:

— Иногда. — Встревоженные, задумчивые карие озера смотрели в мои… И я знал, что такого взгляда не может быть ни у наложницы, ни у женщины-наемника, собрата по оружию.

Становилось уже поздно, и клиентура Дэви постепенно стала рассасываться. Люди, позевывая, поднимались, потягивались и, с трудом волоча ноги, выходили на свежий воздух. Марш, сложив руки на столе, уронил на них голову и сладко похрапывал.

Несчастные болтуны Дэви и Лэнк все еще разговаривали о старых добрых временах, хлопали сонными глазами, но явно чего-то ждали.

Алике выпрямилась, выгнув спину, и грудь чуть не порвала тонкую блузку. Откинув голову и закрыв глаза, она проговорила:

— Черт, мне завтра рано вставать. — Вновь растрепав волосы, женщина посмотрела на меня. — Мне пора идти.

Вмешался Дэви: — Будь осторожна, Алике. Сама знаешь, как опасно на улицах.

Это что, намек? Я поднялся:

— Может, тебя проводить до дома?

Испытующе взглянув на меня, Алике согласно кивнула: «Конечно». Я оглядел святую троицу:

— Увидимся позже. Пожелайте спокойной ночи спящей красавице, — и вышел вслед за женщиной.

На улице похолодало, и налетевший ветерок заставил деревья перешептываться, друг с другом. Большинство костров потухло, а те, что остались, доживали последние минуты, едва дыша раскаленными угольками. В небе царствовала полная луна — яркий, бело-желтый круг на фоне звезд, окрашивающий небеса темно-индиговым цветом.

Я немного запьянел от пива и хотел спать.

Алике остановилась и посмотрела на меня, положив руки на бедра, такая привлекательная и желанная в лунном освещении. Теперь она уже не напоминала мне подругу моей юности. Было лишь небольшое сходство, слабый, тонкий намек, отдаленные отголоски воспоминаний о прежней молоденькой девушке. Мы искали и не находили подходящих слов, стояли молча, разглядывая друг друга, пытаясь понять, какие перемены произошли в каждом из нас.

Первой нарушила молчание женщина:

— Я живу на Сосновой улице, в одном из старых домов. Они сохранились, что самое удивительное, лучше новых строений. — Почему-то мне пришло в голову, что как-то нет смысла в том, что дома — без хозяев; они стоят абсолютно свободные в ожидании жильцов. Тогда почему люди ютятся в палаточных городках, жгут по ночам костры, как бесприютные беженцы?

Мы отправились в путь, и я постоянно ощущал присутствие дорогого мне человека, даже не видя ее, боролся с желанием обнять эту изящную фигурку, прижать к себе, как делал это двадцать лет назад.

Давным-давно мы выходили на прогулку в поисках сухого леса или поля, чтобы спокойно поцеловаться, обнять друг друга или заняться любовью. Господи, мне кажется, что минули века, а не два десятка лет…

И тут до меня дошло, что Алике взяла меня под руку.

Может, нам надо было остановиться и пройти к холму, где, насколько видел глаз, еще сохранились остатки большой ухоженной лужайки. И там, в обманчивом белом свете, заняться любовью?

Не успел я повернуться к женщине, как весь внутренне собрался натренированное тело и разум профессионального солдата пришли в полную боевую готовность, мгновенно отреагировав на появление смутных очертаний человеческих фигур. И вот уже глаза смогди различить пятерых крепких мужчин, одетых в джинсы и безрукавки, демонстрирующих крепкие бицепсы. При дневном свете, как мне кажется, можно было бы различить их татуировки и блеск грязных, сальных волос.

Алике судорожно вздохнула и непроизвольно прижалась ко мне. И лишь только тогда я обнял ее.

Мои глаза, привычные и к яркому освещению и к полной темноте, увидели трех мужчин, явно латиноамериканцев, одного африканца и еще одного, непонятно какого-роду-племени. Он казался похожим на азиата, но был более ширококостен и широколиц. Трое из бандитов держали ножи, а двое других большие дубины, выпиленные из толстых стволов деревьев, что росли у подножия Болин Крика. Или нет, теперь, подойдя ближе, можно было с уверенностью сказать, что в руках одного мужчины находилась дубина, а у его напарника огромный корень, крепкий и довольно грозный на вид. Мальчишкой я тоже вырезал подобные игрушки.

Непонятного происхождения уродец вышел мне навстречу, тыча в мою сторону ножом с длинным узким лезвием, что в лунном свете блестело, как хорошо начищенный металл.

— Ах, какая чудная милашка. — Его глаза неотрывно смотрели на низ живота Алике. Гнусная, неотесанная скотина, да и остальные были не лучше.

Они тоже пялились на Алике. Я почувствовал, что моя подруга вся сжалась в комок, но не дрожала.

Голос женщины не выдал ее внутреннего напряжения:

— Оставь нас в покое, ублюдок.

Один из бандитов хрюкнул И, сунув руку в пах, начал поглаживать низ живота — тонкий намек, я бы сказал.