Лебедев Andrew - Царствие Снегиря

– Это вы обо мне?

– О вас, батенька. Разве вы не читали, хоть бы и у меня, что русские давно остановили интервенционное продвижение, зафиксировав себя в и без того беспрецедентных евроазийских границах от Берингова пролива до реки Неман. Куда уж больше!? Куда уж шире?! Куда уж дальше!?

– А как же идея Екатерины посадить Константина в Константинополь? А войны за Босфор? А Сталинский бросок в Западную Европу?

– Ну и что говорил сам народ? В первую мировую, когда мой отец Николай Степенович пошел на фронт, он писал маме, что солдаты -то не шибко хотят этих Босфоров с Дарданеллами! А вот у Батыя в войске – все конники до единого хотели до Рима дойти! Такое было единокровное устремление. В этом надо искать ответ. Не когда монарху шлея под хвост попадет, а когда вся нация до последнего пьяницы захочет победы! Именно так и в сорок пятом до Берлина и до Вены дошли.

– Так теперь, вы не верите?

– Не знаю, вы хозяин-барин… вам и карты в руки.

– А если?

– А если, то "альт, контр, делит", мой государь…

– То есть?

– Я ничего не знаю…

– А рай есть?

– А рай есть… Дайте клавиатуру, я вам чуточку только покажу…

Олег материализовал обычную стандартную клавиатуру и подал ее своему гостю.

– Вот, смотрите, – Гумилев пощелкал пальчиками, и Олег вдруг увидел маму. Она шла босая по тропинке с полным ведром воды, далеко откинув для равновесия свободную руку. На ней был сатиновый сарафан и косынка, поверх мягких русых волос. Она улыбалась ему. Было ей тогда тридцать с небольшим… А ему, а ему – Олежке, девять или десять. Вот она поставила ведро, смахнула тыльной стороной ладони со лба какую то невидимую лесную паутинку, и вдруг засмеялась, – Гляди, Олежка, беленький. И какой большой! И она присев, стала приминать траву вокруг хорошенького белого грибочка, который он – Олег, прошел и не заметил…

– Вы извините, но больше не могу. Возьмите клавиатуру, и вообще мне пора откланиваться…

– Так как же?Яяяяяяяяяяяяя – Не забудьте, "альт, контр, делит".

11.

… Переписать, дописать.

Что происходит вв лагерях новыйх военнопленных, которых привозят из побежденных стран Запада.

Закончить тем же.

20.000

… А Виталию Курочкину присвоили звание лейтенанта. Выдали форму, документы, оружие, денег… и послали аж в Калужскую область – строить детский санаторий-интернат.

Работяг нагнали – самый настоящий Вавилон! Поляки, американцы, бельгийцы, испанцы… материалов, жратвы, механизмов – этого как и всегда теперь – в изобилии! Вот только умелых рук, и что главное – рук с душой, этого в дефиците.

Поляки все с ленцой, посмеиваются, – "мы не добже умевать працовать… работа не зайонца – в лес не утекнет". Американцы – те вообще сразу задвинулись, – "Ноу экспиаренс"… Они видите ли все – только на компьютерах. Лишь испанцы начали сразу что то реально выдавать. Сами затребовали чертежи и планы, сами разобрались с теодолитом и нивелиром, сами распределились – кому за рычаги на кран, кому на бульдозер, кому на бетономешалку.

Пришлось организовать остальным что то вроде соцсоревнования.

У соседей, в десяти километрах за рекой, там тоже один прораб-лейтенантик с парой сотен французов и шведов строил такой же, как и у Курочкина стандартный интернат-пансионат на триста детей. Ну, и шведы – те вообще сразу в отказ. А французы так: шатай-болтай. Тогда этот лейтенантик не долго думая, вызвал НКВДэшников, те приехали, двух шведов и одного француза – самого смешливого и до баб интересовавшегося – прямо на стреле крана и вздернули. С тех пор у лейтенанта все пошло тип-топ. Как в кино про стахановцев.

Виталий не хотел идти тем же путем, и предложил американцам с поляками что-то вроде сделки. Каждая национальная бригада берет по корпусу на подряд. Поляки – столовую, бельгийцы – спортзал и оранжерею, американцы – спальный корпус, а испанцы – они и так учебный корпус строят, без погонял!

И договорились так, хотите алкоголь и девочек на уикенд? Давай работу! Не хотите?

Во-первых, заставлю… и рассказал про соседний лагерь и шведов с французом… а во-вторых, отниму игральные карты, отменю видик и библиотеку. Будете после смены в стенку казармы смотреть до отбоя. А так – если договоримся, я, мол, Виталик Курочкин буду самым последним негодяем и болтуном, если не договорюсь по бартеру и не привезу из ближайшего женского лагеря сотню девчонок – англичанок на субботние танцы. И чья бригада будет впереди по производственным показателям, та и больше пива получит, и поблажку в режиме – ночь с субботы на воскресенье – без переклички и отбоя.

Как то сидел Курочкин на солнышке, расстегнул китель, снял фуражку… И подсел к нему американец – бригадир каменщиков Дарэл Винблоу.

– Лефтенант!

– Чего тебе?

– Лефтенант, ми узналы для какой дэти ми строить школа.

– Ну?

– Лефтенант! Это для наши дэти!

– Че? Для какие еще "наши дети"? Тебе какой хер разница? Строишь и строй себе, – Курочкин продолжал жмурясь подставлять лицо ласковому солнцу.

– Нет, лефтенант! Ты не понял, ми узналы, что сюда будет привозить наши дэти из Запад! Из Америка, из Европа. Маленький дэти. Три – пять лет старый дэти. Они будут русский дэти. Потом. Их отнимать у нас и давать Россия. Их делать русский дэти. Это я точно знать…

– Чи-и-иго? – Курочкин наконец открыл глаза.

Дарэл Винблоу тоже не мигая в упор глядел на него.

– Ну и что? И даже если бы и так?

– Мы уходить.

– Чиго? Куда это "ви уходить"?

– В лес. Мы не строить дом для наши дэти здесь.

– Идите, хер с вами, только завтра вас всех переловят с вертолетов и перевешают, а мне новых двести человек привезут.

– Лефтенант!

– Что тебе?

– А ты бы стал строить такой интернат для свой дэти в Америка?

– Но ведь не я войну проиграл, а ты, Дарэл…

– Да, лефтенант.

– Так что…

Но это было последнее, что Курочкин видел в своей жизни, потому как его пистолет почему то вдруг оказался в руках у Дарэла Винблоу. И этот пистолет вдруг выстрелил.

12.

– Ты мерзавка, ты мерзавка, ты мерзавка, – Марина с каким то опьяняющим, распирающим грудь остервенением хлестала свою служанку по щекам, нисколько не заботясь тем, раскровенит ли или нет мелькающая в воздухе прямоугольная унтер-офицерская пряжка ее ремня, лицо этой молодой чешской девушки.

Ощущение бесконтрольной власти и вседозволенности кружило голову. И чем дальше Марина заходилась в своем гневе, тем сильнее хотелось дойти до края, и тем более манящей казалась та открывающаяся под ней бездна неуправляемого зла, до поры скрываемого за завесой внутренних табу и от нее самой.