Виталий Каплан - Круги в пустоте

Ознакомительный фрагмент

Но тут Митьке отчетливо вспомнился Измайловский парк, и перекошенная от ужаса физиономия того пацана, которого они поставили на деньги... как плыл в воздухе аромат страха, и как это было Митьке приятно... и он еще про счетчик говорил, и наслаждался слезами мелкого... а потом выламывал березовый прут. Выходит, - шарахнуло его от жуткой догадки, - все по справедливости? Прежде чем кассара в мечтах мочить, про себя вспомни. Как тогда говорил этот лысый мужик? "Тебе предстоит длительное и занимательное путешествие... ты, щенок, сам сюда пришел". Да, уж точно, никто его на аркане не тянул, все сам. Встретить бы сейчас того мелкого пацаненка - на животе бы перед ним ползал, умоляя - прости. Если бы от этого зависело возвращение. А если бы и не зависело? Сейчас-то Митька прекрасно понимал, каково было тогда малышу. Тем более, что Митька-то старше, шестого мая исполнилось четырнадцать, а тот совсем мелкий был... класс третий, пожалуй. И Митьку-то по крайней мере кассар не собирался... а ведь, наверное, здесь и такое бывает. Не случайно же он про это говорил, когда осматривал на рынке. А ведь прикажи он, и пришлось бы встать в позу... потому что рыжие муравьи страшнее не только порки, но и этого. И тот пацан, значит, мысленно готовился... представлял... а ведь не тормозни тогда Саньку Илюха, все могло случиться. Санька, он же безбашенный.

Значит, наказание по заслугам? Кем же был тот лысый, в плаще? Волшебником? Но тут ведь не сказки, тут все по правде. Гэндальфы всякие ведь только в книжках и живут. Кто же тогда? Гипнотизер? Типа Митьке снится все происходящее, а стоит щипнуть себя - и окажешься в парке, под березкой? Ни фига, он уж весь исщипался, не катит. Таких правдоподобных глюков не бывает. Ну ладно, всякие там события еще можно вообразить, а язык здешний, олларский? Откуда он его знает? Ведь сложный язык, красивый даже, смысл не только от слова зависит, а еще и от интонации, и от места в предложении. Не мог же он такого сочинить, с его-то тройкой по русскому и еще более хилой тройкой по английскому?

"Длительное путешествие". Длительное - все же не бесконечное, значит, есть шанс? Или дяденька съязвил, имея в виду длину всей жизни? В такое верить не хотелось. Неужели все то, что уже произошло с ним тут, в Олларе, не искупило его вины? И боялся он, и голодал, и унижался, и порол его хозяин вот уже шесть раз... нет, даже семь, если сложить несколько хлестких ударов уздечкой. Неужели этого мало? Неужели его ждут новые мучения? Или так положено - расплачиваться в двойном, тройном, а то и десятерном размере? Но все-таки кто же он, плащеносец? Мститель за обиженных малышей? Да не бывает такого.

Но тем не менее забрезжила мысль. Если в самом деле его перенес сюда этот тип - значит, может и обратно вернуть? И если его найти, и хорошенько упросить... Или не именно его - наверняка же есть и другие, обладающие теми же способностями. Или нет?

Все же настроение чуть улучшилось. То самое "вдруг", которое и раньше жило в душе на правах невидимки, сейчас наполнилось чем-то определенным, обрело плоть и вес. Если раньше он понимал, что надо терпеть и ждать неизвестно чего, то отныне сделалось ясным, кого именно ждать. Или искать...

Он стоял и смотрел, как хрумкают кони овсом, ощущая теплый огонек внутри, потом вспомнил, что еще не метены комнаты, и опрометью кинулся из конюшни. Не дай Бог вернется кассар из города, увидит пыль... Тут вообще какая-то гадская пыль, сколько ее ни мети, она все скапливается и скапливается. Типа ее ветром приносит. Хотя какой там ветер, сколько он здесь, десятый день, а все одна и та же погода - ясная, сухая жара, на небе ни облачка, солнце работает словно печка. Вон, кожа как обжарилась, скоро лупиться начнет. Дома, в Москве, никогда бы не удалось так загореть - переменчивое московское лето не шибко радует теплом, а на юге он так ни разу и не бывал, не на что ехать, сердито объясняла мама. Отцовских алиментов разве что на овсяную кашу и хватает.

И все-таки Митька опоздал. В светлице, куда он ворвался с веником, готовый к трудовым подвигам, уже задумчиво расхаживал Харт-ла-Гир. Одетый в широкую зеленую куртку без рукавов, перетянутую матерчатым поясом, в коротких, до середины голеней, сапогах из мягкой кожи, по своему обыкновению мрачный.

- Ага, явился не запылился, - заметил он. - Брось веник, пойдем на двор.

Митька побледнел, но притулив в углу веник, покорно потащился за кассаром. Все было ясно, неметеные полы вновь его подвели, и теперь не избежать заслуженной порки. Действительно заслуженной, и не в пыли, разумеется, дело.

А почему на двор? Или привяжет к столбу? Митька, бегая по близлежащим улицам за покупками, однажды видел, как трактирщик Мьяну-Гильо наказывал одного из своих рабов, плечистого парня лет двадцати на вид. Зеваки объяснили - за кражу вина из погреба. Так этого бедолагу привязали за руки к врытому на задах трактира столбу, и другой трактирный раб, здоровенный мускулистый дядька, отсчитал воришке десять ударов кнутом. Воришка, не стесняясь, вопил в голос, и Митька почувствовал даже какое-то мрачное удовлетворение - вот, значит, не только он кричит под розгами, но и взрослые мужики тоже. Правда, тут орудовали кнутом, и даже стоя в двух десятках шагов от столба, трудно было не ощутить разницу. Длинный, едва ли не с человеческий рост, сплетенный из воловьих жил кнут срывал кожу вместе с мясом, и очень скоро спина несчастного обагрилась кровью.

Но в доме, снятом Харт-ла-Гиром, и столба-то подходящего не было. Значит, опять нагибаться до земли, не отрывая от нее кончиков пальцев? Митька уже усвоил, что оторвешь - получишь штрафные удары.

Но кассар вообще не стал посылать Митьку за прутом. Вместо этого, глядя куда-то мимо, в сторону темно-оранжевого, опускавшегося к горизонту солнца, он глухо произнес:

- Нам пора исправить одну старую ошибку. Я как-то сразу не собрался, но лучше поздно, чем плохо. Надо нанести тебе клеймо.

- Зачем? - испугался Митька.

- Положено, - сухо ответил кассар. - Государев указ, всех рабов клеймить. Почему тебя купец не обработал, не пойму до сих пор. Но сделать надо, иначе кто-нибудь да донесет, и тогда все равно заклеймят, но еще и крупный штраф сдерут. Больше, чем я за тебя заплатил.

Митька понурился. Он понимал, что клейма не избежать - как вообще не избежать ничего, что пожелал бы сделать с ним хозяин, и теперь думал лишь об одном:

- Господин Харт-ла-Гир, а это... это очень больно?

- Да уж чувствительно, - сухо сообщил тот.

- Больнее, чем розгой?

- И весьма, - кивнул кассар. - Но тебе придется это вынести, от нас с тобой это не зависит, воля государя - все равно что воля богов, неподчинение ей означает смерть.

"А только что ведь говорили про штраф?" - хотел было напомнить Митька его недавние слова, но не решился. Зачем нарываться, зачем искать приключений на свою же задницу?