Вячеслав Рыбаков - Гравилет «Цесаревич». Фантастические произведения

Ознакомительный фрагмент

Сашка поджал губы.

– Ну и что? – спросил он.

– Чье это? Человек тебе наверняка известный.

– Да я откуда знаю? Критик… что я их, помнить должен, что ли? Мне своих дел хватает!

– Да я же, в конце концов, не фамилию требую, – Дима спрятал блокнот. Игра надоела ему. Встреча не помогла. Напротив. На какие-то полчаса она отвлекла от боли, но полчаса прошли. Сашка стал далеким-далеким. Разговор с ним стал таким же унизительным, как с Нею.

– Ну, говорю – критик.

– Ты-то с этим критиком согласен? Или нет?

Сашка потер щеку.

– Черт, ну что из-за фразы одной пристал? Бред какой-то… Повтори.

Дима опять нашел цитату, повторил. Сашка утвердительно кивал почти после каждого слова.

– Наш критик, – сказал он, когда Дима закончил. – Все верно, не подкопаешься. Обыденную действительность я в рот пихал. Во всяком случае, я так тебе объясню, – его голос все больше наливался уверенностью. – В первой цитате есть слова «имеет право». Значит, что-то диссидентское, хоть режь меня. А во второй – указание. Сказано: «должна». Значит, что-то наше. Логично?

– Более чем, – сказал Дима и захлопнул блокнот с треском. – Так вот, слушай, защитник. Вторая – это Мао Цзэ-дун ляпнул, перед самой культурной революцией. Чтоб, значит, знали, кого метелить за невозвышенность и неидеальность. А первая – Ленин.

– Не заливай, эстет! – вспылил Сашка. Он был красен. – Не мог он этого! Прозаливаешься!

– Сам не слышал, – сказал Дима, – но читал.

– Такой работы в программе нет!

– Это не работа. Это из Клары Цеткин – «Воспоминания о Ленине».

Некоторое время шли молча.

– Убивать надо таких эрудитов, – решил Сашка наконец. Дима покорно кивнул. – Или к нам, реакторы чинить в рабочем положении. Чтоб хоть какая-то польза была.

Дима опять кивнул. Потом сказал:

– Я знаю.

– Ну, кроме шуток, Дымок! Выкопал что-то скабрезное – так держи при себе! Нет, обязательно надо показать: я умный! Вы быдло тупое, а я – пуп земли!

Дима не ответил. Сашка покосился на него.

– Да ладно тебе, – примирительно сказал он, – уж и надулся… шучу. Но вот по совести скажи – зачем ты это? Думаешь, умней тех, кто программу составлял? Да они эту твою Клару сто раз читали вдоль и поперек!

– Уверен? – спросил Дима.

Сашка даже фыркнул от возмущения.

– Это ж их работа! И раз не включили в список – значит, что-то с ней не фонтан. Да мало ли чего эта Клара набрехала? Может, она мемуар свой писала в маразме уже и Ленина с каким-нибудь Бухариным перепутала! За руку ее ловить не захотели, авторитет ее ронять незачем, все ж таки ветеран. Но и читать не рекомендовали. Логично? А ты только мозги себе и другим пудришь попусту!

Дима не ответил. Тоска была страшная – он даже шел с трудом, подгибались колени от какого-то странного душевного бессилия. Сашка покосился на него опять.

– Я ж говорю, наркоман! – воскликнул он радостно и снова хлопнул Диму по плечу. Дима отшатнулся. – Что, доза кончилась – ширнуться пора? Или, Дым, говори как на духу – эстетка какая-нибудь не дает?

– Не дает, – сказал Дима.

– Вот она, любовь-то свободная! Жена всегда даст! Жениться тебе надо, Дымок…

– Ну, лады, Сашка, – сказал Дима. – Двигаться мне пора, извини. Дело срочное.

– Ну ни фига себе! А я думал, мы заскочим куда-нибудь, встречу отметим… квакнем как следует, я при деньгах… Я бы с ребятами тебя познакомил.

– Спасибо, не стоит. В другой раз. Счастливого плавания…

Ведь друзья же, думал Дима, бредя по набережной один. Вместе в космонавтов играли…

Он перекусил на Балтийском вокзале. Еда, как гарь, осела в организме. Некуда было себя деть. Он достал блокнот, поводил карандашом бесцельно. Ничего не слепилось. Нащупывая двушку, он зашагал к телефону, сам еще не зная, куда будет звонить. Звонить Ей уже не имело смысла – такси давно пришло. И давно ушло.

Почему-то позвонил Олегу Шорлемеру, уже настоящему художнику, не терпевшему Димину мазню, но разрешавшему застать себя телефонным звонком раз или два в месяц. Олег был старше Димы лет на семь. Он слушал «голоса», знал точно, кто и как сидел при культе, кто и почему в опале и в фаворе ныне, с кем опасно откровенничать, какие резолюции принял неделю назад подпольный Союз возрождения КПСС, и какие новые действия на будущей неделе предпримут правозащитники; фамилии Сахарова, Орлова, Григоренко, Богораз и прочих, которых Дима никак не мог выучить, Олег поминал ежеминутно и давал понять, хотя никогда не говорил об этом прямо, что коротко знаком с ними всеми. Писал он в абстрактной манере, а в свободное время, чтобы было на что есть, рисовал для демонстраций портреты членов Политбюро.

Не отвечали долго, но ответили. Олегов голос сказал браво:

– Шорлемер на проводе!

– Привет, Олег. Это Дима. Не помешал?

– А-а, здравствуй, – голос сразу потух и стал усталым. – Нет, конечно, не помешал, что ты, – произнес голос, отчетливо давая понять что, конечно же, помешал. – Давненько не имел чести тебя услышать, душа моя. Что поделываешь?

– Гнию, – ответил Дима. – Давай повстречаемся.

– Увы-увы, – сказал Олег. – Я жду важного звонка, чтобы тут же сорваться по делу. Такие, знаешь ли, проблемы нам подчас подбрасывает наш благословенный век…

– А что такое?

– Бестактный ты, душа моя.

– Ой, прости!..

– По телефону о делах ни слова, ты же знаешь мой принцип. Меня, знаешь… я думаю, пишут круглые сутки.

– Понял, понял. Я просто хотел тебе одну штуку показать.

– Накрасил что-то?

– Угу.

– Когда?

– Да уж почти месяц…

– И с тех пор – ничего?

– Да, в общем, ничего… – Дима стеснялся. Он чувствовал, что его звонок некстати, но разговор уже потек, и у него не хватало умения решительно выйти из него; ему казалось, что, повесив трубку сразу, он обидит Олега тем, что сразу понял – Олег ему не рад. Тем более у Олега явно опять какие-то неприятности.

– Работать надо больше, душа моя. Каждый день.

– Вчера вот попробовал. И ты понимаешь, Олег, так загорелся вроде… а не получилось.

– Как называется?

Дима покраснел.

– «Афродита»…

– И не могло получиться. Ты маньяк, что ли?

– Да нет! – возмутился было Дима и сразу сник, засомневавшись; а может, и правда маньяк? – Просто… хотелось, чтобы было очень красиво. Очень…

– Мещанина в себе дави, душа моя. Дави без жалости. Какой ты художник, когда мыслишь подобными категориями! Красиво очень – фу-ты, ну-ты! Ты что, не ощущаешь ублюдочности собственных слов?

Дима не нашелся, что ответить.

– Ты посмотри, что вокруг! – разгорячился Олег. – Посмотри, посмотри! Вот из той будки, откуда звонишь – поводи вокруг глазами! Пародия, гротеск, издевательство над человеческой природой! Галич по Би-Би-Си говорил осенью о полном разложении слова в СССР: да, но ведь и образ разрушен полностью! И цветность! Все серое, все плывет, как в пьяном дыму! А ты высасываешь из… ну, скажем, из пальца, хотя на самом деле из другого места, просто материться не хочу… пошленькие красивости…