Максим Перельман - Переход

Так прошло несколько месяцев поисков и напряжённого размышления о событиях, происшедших в моей жизни. Достоверно было только то, что я получил в наследство большие деньги, кое-какую недвижимость, и то, что я встретился с инопланетянами.

Вспоминая рассказ Эрнесты о её жизни в Германии во время фашизма, мне иногда он казался выдумкой, её фантазией. Так бы оно и было, если бы она не вплела в свою историю упоминание о капсулах.

И ещё меня беспокоило мимолётное появление моего покойного друга, которого я увидел через окно венецианского ресторана. Я сознавал, что на свете много похожих друг на друга людей и что я наверняка ошибся.

И тем не менее я попытался выяснить, откуда изначально появились деньги, наследником которых я стал. Но в швейцарских и австрийских банках счета были на моё имя, а с каких счетов были переведены на них деньги, там справок не давали. Мои вопросы только вызывали, как мне показалось, у служащих подозрение. В Москве же я ошеломлённо стоял у подъезда того здания, где в офисе Сатурн-Банка полтора года назад я подписал документы, вступая в наследство. Вместо вывески банка криво висела на стене табличка с названием какой-то ремонтной фирмы. Все мои попытки отыскать Банк через Интернет оказались тщетны. Сатурн-Банк исчез. Но так как мои деньги в нём не хранились, я постарался забыть о нём. Да, исчезновение его казалось мне странным, но мало ли странностей случилось в моей жизни?

Я решил, что сделал всё возможное. И продолжил жить так же, как жил до встречи с Эрнестой. Но не было и одного дня, чтобы я не тосковал по ней. Да и рассказ Эрнесты не выходил у меня из головы. И чем больше проходило времени, тем отчётливее я понимал, что всё слишком запутано, всё — не просто. Да какое уж там — не просто! Третий Рейх, инопланетяне, капсулы, доставшиеся мне огромные деньги — всё было невероятно.

Я путешествовал по многим странам и многим городам. Я пытался найти покой, искал место на Земле, где буду, наконец-то, счастлив. И понял только одно, что без Эрнесты счастье для меня невозможно. В какие-то моменты мне казалось, что те два дня и две ночи в Венеции один из моих неправдоподобных снов.

По крайней мере, мне очень хотелось верить в то, что я не перевоплощение нацистского преступника, который, вступив в сговор с инопланетянами, собирался уничтожить всё человечество.

В какие-то моменты мне удавалось не думать об этом и наслаждаться своими возможностями, красотами мира и жизнью.

Я помнил слова Эрнесты о том, что чем дольше она живёт, тем больше любит жизнь. И, кажется, уже понимал, что она имела в виду — я начинал любить свою жизнь.

Однако, когда я спрашивал себя, приму ли я капсулу после истечения действия первой, я не мог ответить ни утвердительно, ни отрицательно.

Мне исполнилось тридцать восемь лет. Впереди было много времени — действие капсулы было рассчитано на двадцать лет. «Целых восемнадцать лет впереди, — говорил себе я, — а там посмотрим».

Прошёл ещё год незаметно и быстро. В конце концов, я поселился в Австрии. Мне нравился купленный мною домик на берегу озера. У меня появилась женщина. Нет, это не была любовь, мы просто скрашивали одиночество друг друга.

Как-то я решил поделиться с кем-нибудь капсулами, но никого не нашёл рядом, кому хотелось бы их подарить. Тогда я дал себе слово, что выделю, как минимум, три капсулы из своих девяти на тот случай, если кому-то они будут необходимы. Правда, я не знал тогда, по каким критериям решать, кому капсулу необходимо дать, а кому нет. Не буду ли я убийцей, не дав её смертельно больному человеку? И не возомнил ли я себя вершителем судеб, когда решаю, кому из людей стоит жить дальше?

Однажды я возвращался самолетом из Нью-Йорка в Вену. Никаких особых дел у меня в Штатах не было. Навестил родственников в Сан-Франциско, повалялся на пляжах Флориды, побродил по Нью-Йорку.

Устроившись в кресле, я чувствовал себя превосходно. Самолёт уже набрал высоту, стюардессы стали разносить ужин — рейс был ночной. После ужина пригасили свет, пассажиры начали готовиться ко сну. Растянувшись в своём кресле, я думал о том, как приятно летать бизнес-классом, а не сидеть всю ночь, скорчившись в кресле эконом-класса.

На соседнем кресле рядом со мной сидел мужчина лет сорока — сорока пяти. На нём был старомодный, но новый костюм, на руке дорогие часы, а на носу очки в черепаховой оправе. «Наверное, бизнесмен, — подумал я, — и, по всему, удачливый». Его старомодность показалась мне продуманной. У него был вкус. Мне всегда были приятны люди, которые чем-то не похожи на других и при этом обладают безупречным вкусом.

Вкус в одежде, по-моему, самое главное в жизни. Ведь если у вас есть вкус в одежде, то он обязательно проявляется во всём.

Мой сосед листал какой-то глянцевый журнал из тех, что были на борту, прихлёбывая из чашки кофе.

Я закрыл глаза и задремал. Сквозь сон я услышал, как мой сосед что-то сказал по-немецки. Открыв глаза, я увидел, что он глядит на меня.

— Простите? — спросил я по-английски.

— В Австрию по делам или домой? — перешёл он на английский.

— Скорее домой, нежели по делам, — ответил я и зевнул.

— Я тоже домой. Вы, конечно, живете в Вене? — улыбнулся он.

И мне показалась что-то очень знакомое в его улыбке. «Может быть, какой-то актёр», — предположил я.

— Нет, мой дом на озере, недалеко от Клагенфурта.

— Возвращаетесь домой и не говорите по-немецки? — усмехнулся он, — необычно, не правда ли?

— Да, — холодно ответил я, — необычно.

Он взглянул на меня, прищурив глаза, и его тонкие губы растянулись в хитроватой улыбке. Моя холодность его нисколько не смутила.

— Неужели совсем не говорите по-немецки? — слишком назойливо спросил он.

— Ни слова, — ответил я, хотя знал уже достаточно немецких слов для того, чтобы зайти в магазин, но не для того, чтобы вести беседу.

Он пожал плечами: — Странно.

Мне показалось, что он обиделся, а мне не хотелось обижать того, с кем придётся лететь рядом всю ночь. Кроме того, я внезапно почувствовал к нему необъяснимую симпатию. Поэтому я постарался придать своему голосу дружелюбный оттенок и сказал:

— Сэр, если человек живет в Австрии, это вовсе не значит, что он знает немецкий. Точно так же, как человек, живущий в Индии, не обязательно говорит на хинди. Я недавно переехал в Австрию, а язык как раз собираюсь начать учить, как только приеду домой.

— Собираетесь начать учить? — переспросил он.

Моя симпатия к нему испарилась. Его вопросы начали меня раздражать. Он таким тоном спросил «собираетесь начать учить», при этом усмехаясь и прищуриваясь, точно он школьный учитель, разговаривающий с невыучившим урок учеником. Но при этом снисходительный учитель, спрашивающий любимого ученика.