Владимир Михановский - Перекресток дальних дорог (сборник)

— И что же?

— Они требуют выдачи Катиля Револьса.

— Так быстро?

— Они узнали о взрыве госпиталя и гибели Гуго Парчеллинга из последнего выпуска фотогазеты. Кроме того, там было интервью с начальником тайной полиции… Оно тоже подлило масло в огонь: он считает, что виновник убийства — Каталь Револьс.

— Так, так, — сказал Триллинг, потрогав пальцем багровый кровоподтек на щеке (»Споткнулся на лестнице», — объяснял он встречным).

— Может быть, вызвать наряд полиции?

— Ни в коем случае! Мы не можем мешать свободному волеизъявлению народа.

— Что же делать? Они сломают ворота. Слышите? — С улицы доносились низкий гул и отдельные выкрики.

— Я сам к ним выйду, — решил Триллинг. Решительно спустившись по лестнице административного корпуса тюрьмы, он подошел к воротам. Массивные, из литого чугуна, они еле сдерживали напор толпы. «Ре-вольс — у-бий-ца, вы-дай-те Ре-воль-са!» — скандировала толпа, При виде Триллинга шум усилился.

— Чем вы недовольны, друзья? — широко улыбнулся Джон.

— Револьс!.. Выдайте Револьса! — раздался рев.

— Мы его должны судить, — сказал Триллинг, стоя вплотную к решетке. Передние ряды толпы состояли из рослых молодчиков подозрительного вида, сильно смахивавших на переодетых полицейских. Они-то и кричали громче всех.

— Никаких присяжных! Револьс — убийца. У нас свой суд! Линчевать убийцу!

— Соблюдайте законность! — прокричал Триллинг, стараясь, чтобы его слышали задние, и удалился в глубь двора. Войдя в кабинет начальника тюрьмы, он распорядился: — Пусть ломают ворота и делают, что хотят. За все отвечаю я. В конце концов, убийца должен получить по заслугам. Этого требует общественное мнение. Вечером поговорим о вашем повышении. А сейчас, — он глянул на часы, — я спешу на биржу. Надеюсь, что вы правильно поняли меня.

— Так точно, босс, — ответил начальник тюрьмы, вытягиваясь в струнку.

В это утро, как обычно, люди спешили на работу. Трамваи, троллейбусы, автокары, подземка — все было битком набито спешащими людьми. Моросил нудный осенний дождик. В толпе шныряли роботы-газетчики. Протянув никелевую монетку, люди хватали газеты и на ходу разворачивали их. В газеты попадали события, разыгравшиеся буквально час тому назад.

Ускоряя шаг, люди обменивались короткими репликами, обсуждали последние сообщения.

— «Сайбернетикс компани» спроектировала новую универсальную автоматическую линию.

— Значит, появятся новые тысячи безработных.

— Их и так уже, слава богу, немало.

— Осторожнее, — говорил собеседник, опасливо оглядываясь, не подслушивает ли кто-нибудь.

— Взрыв госпиталя на Овальном плато. Смерть Гуго Парчеллинга, — раздаются размеренные голоса роботов-газетчиков, сообщающих последние новости.

И лишь на самой последней странице в укромном уголке, скромным петитом было набрано сообщение о том, что сегодня утром в городской тюрьме возмущенная толпа граждан линчевала Катиля Револьса — убийцу Гуго Парчеллинга. «Преступник получил по заслугам, — говорилось в заключение заметки. — Но тем не менее в целях расследования всех обстоятельств этого дела решено создать специальную комиссию. Председателем комиссии назначается сенатор Джон Триллинг».

АПОЛЛОН

Пролог

Мы лишь звенья блистающей цепи.

После нас еще будут века.

И лежат заповедные степи -

Затекла горизонта рука.

Орнитоптер шел по основной траектории, давным-давно усвоенной его памятью. Пробив облачный слой, аппарат вскоре пошел на снижение.

Прошло еще несколько минут, и лес внизу поредел, расступился, уступив место обширной равнине. Посреди нее сиротливо белела заброшенная башня космосвязи, похожая на старинную церквушку или часовню. К башне вели две еле заметные тропинки, еще покрытые предутренним хрупким ледком. Картину довершали несколько стожков прошлогодней соломы. Граница равнины и леса обозначалась небольшой речкой, прочно закованной в ледяной панцирь.

Из-за линии горизонта плавно выплыли верхушки первых строений Зеленого городка.

Предоставив управление автопилоту, Иван Михайлович, не отрываясь, смотрел вниз, словно видел все это впервые — и стайки коттеджей, выбежавшие на крутой берег реки, и строгие институтские корпуса, и матовые, день и ночь светящиеся кубы лаборатории биосинтеза, и многослойные испытательные полигоны для выращиваемых в них белковых систем — гордости ученых и инженеров Зеленого.

Что греха таить, он волновался сегодня как никогда, и, быть может, именно поэтому восприятие Карпоносова было особенно обостренным: он обращал внимание на любую мелочь проплывающего пейзажа.

Кое-где вдоль городских улиц еще лежал снег, собранный в аккуратные сугробы, съежившийся, потемневший.

Солнце вот-вот должно было показаться над горизонтом; на востоке с каждой минутой ширилась неяркая, туманная апрельская заря. «Скоро солнце напророчит свет и радость навсегда, сладко-сладко забормочет пробужденная вода», — мелькнуло у Карпоносова. В минуты сильного душевного волнения его мысли непроизвольным образом выливались в строки стихов.

Через некоторое время аппарат опустился на прозрачный купол Биоцентра. Цепкие присоски впились в пластиковую поверхность, и дверца орнитоптера распахнулась.

Карпоносов ступил на серебристую ленту, и она, вздрогнув, побежала вниз, к вестибюлю, украшенному розоватыми колоннами из марсианского лабрадора.

Огромный сферический зал, еще хранивший в себе настороженную ночную тишину, был пустынен. Он казался еще больше из-за дуговых металлических перекрытий.

Невидимый луч фотоэлемента скользнул по фигуре конструктора-воспитателя, вспыхнул рубиновый глазок транспортной тележки, но Иван Михайлович прошел мимо.

Карпоносов все привык делать не спеша и основательно. Последние две сотни метров ему захотелось пройти пешком, чтобы сосредоточиться. Ведь сейчас ему предстояло действие, венчающее долгие годы усилий его единомышленников и друзей, большой группы ученых разных специальностей, которую он возглавлял.

Последнее время его мучила неясная мысль, но четко сформулировать ее никак не удавалось. Что-то недодумали они с Аполлоном. Недодумали, несмотря на восторженную оценку, которую дала новой белковой системе и ее возможностям Государственная комиссия.

Впрочем, теперь, пожалуй, поздно изменить что бы то ни было. Через несколько минут он включит Аполлона, «вдохнет в него жизнь», как несколько выспренне любит выражаться Иван Михайлович, и первая в мире самостоятельная белковая система начнет существование…