Валерий Генкин - Похищение

- Вам здесь будет удобно, надеюсь. Сейчас вас проводят в вашу комнату. Если будет нужда в чем-либо - кроме свежего воздуха и неба над головой,обращайтесь к Наргесу.

Теперь она встала вполне величественно и, чуть приподняв длинные юбки, направилась к ширмам.

Вспомнил! Вернее, нашел. "Отмщенье, Государь, отмщенье! Паду к ногам твоим: будь справедлив и накажи убийцу, чтоб казнь его в позднейшие века твой правый суд потомству возвестила, чтоб видели злодеи в ней пример". Эти строки француза Ротру Лермонтов взял эпиграфом к своему "На смерть Поэта", но в современных изданиях они не часто приводятся. Кто только не вспоминал!

Три писателя, главный режиссер детского театра, литературный критик, маститый переводчик, не говоря уж о коллега по институту.

Предполагали Шекспира и А. К. Толстого, Пушкина и Ростана.

Называли даже "Тристана и Изольду"... Сколь неуверенно себя чувствуешь в плотной и душноватой атмосфере цитат, давно бесхозных, потерянно толкущихся в тесном культурном пространстве.

"Мавр сделал свое дело..." Или: "Товарищи! Мы выступаем завтра из Кракова". Сквозь лязг шашек и гусениц, через приметы партизанского быта, между землянками, "языками" и танками, идущими ромбом, ощупывая нить пятистопного ямба, ты идешь на этот голос: "...из Кракова?" Неужто майор Вихрь какой-нибудь? Нет, братцы, нет. "Я, Мнишек, у тебя остановлюсь в Самборе на три дня".

Приехали. "Борис Годунов". После подобного урока начинаешь с осторожностью относиться к такому тексту: "Милиционеры вбежали в кусты, но из-за завала затрещало один за другим несколько выстрелов". Шейнин? Овалов? Вайнеры? Какой редактор пропустит это з-за-за-за - "из-за завала затрещало"? Ясно, что писал большой начальник, редакторам неподвластный. Так и есть: Толстой Лев Николаевич. Милиционеры охотятся за Хаджи-Муратом. А мавр, сделавший свое дело, кстати,- из Шиллера. "Заговор Фиеско в Генуе", юношеская драма периода "Бури и натиска".

Вернемся, однако, к Рервику. Пропускаю заведомо нудное описание стража в трико и войлочных тапочках, ведущего Андриса по муравьиным ходам в трехмерном пространстве убежища.

Шли долго, но и оказавшись в своей каюте (камере?), Андрис продолжал гадать, почему посулила ему Салима все, кроме открытого неба. Негодная атмосфера? Но он уже дышал ею. Боязнь, что он сориентируется? Напрасная. И на земном небосклоне Андрис с трудом находил Большую Медведицу, а уж дубль-ве Кассиопеи или, тем паче, крест Лебедя, были для него лишь объектами из фантастических романов и кроссвордов. Впрочем, Салима могла этого и не знать.

Рервик неотрывно смотрел на дверь. И дверь открылась.

Он с трудом узнал Марью. Лицо ее осветилось на секунду, но тут же потухло. По-старушечьи пряча плечи в грязно-бурую тряпку, она вошла чуть боком. Остановилась, глядя в пол. Длинные тонкие ноги в резиновых тапочках выглядели беззащитно и жалко.

- Марья!

Дрожь ледяной ладони. Андрис обнял ее, и она застонала. Бурый платок сполз с плеча, обнажив синий кровоподтек. Марья беззвучно заплакала. Бессильно прильнула к Рервику. Он поднял ее на руки и осторожно положил на койку.

- Ай-яй-яй, гордая землянка. Или землячка? Земляничка?..Андрис бормотал несусветицу, промокая платком слезы девушки.Держись, малыш.

- Они... они... били. Я их ненавижу... Я их боюсь.

Андрис начинал понимать, какое потрясение испытала Марья, никогда в своей жизни не знавшая насилия, унижения, страха, не ведавшая стыда от грубой физической боли.

- Теоретик рыжий. Как же ты изучала свои исторические мерзости. Ну, ничего. Тише, тише. Расскажи мне все. С той минуты, когда я ушел из гостиницы...

- Только ты держи меня за руку, ладно? - Марья заговорила сбивчиво, но понемногу успокоилась.- Они ждали в номере. Я вошла, а свет не зажегся. Я удивилась, потянулась к выключателю. Тут меня схватили за руки. И началось. Их было сначала двое. Тот горбун, ты видел его у стадиона...

- Наргес.

- Да, так его называла Екатерина. Они требовали кристалл с записью рассказа Эвы. Хватали меня своими мерзкими лапами. Тот, второй, тонкогубый, пальцами костлявыми... Больно, противно, страшно. Кричать я не могла сначала от неожиданности, потом мне рот заткнули какой-то пружинистой грушей. Иногда ее вынимали, спрашивали, где кристалл, и опять били. А потом из-за ширмы вышла Екатерина. Я уже мало что понимала. Обрадовалась. Она мне: "Отдай им, деточка, кристалл, и они уйдут". А я: "Нет у меня кристалла. Скоро весь мир узнает о ваших мерзостях". Она: "Ты отдала его Рервику, детка? Неужели ты поступила так неосторожно?" И близко ко мне наклонилась. Я рванулась и головой ей в лицо. Она - в ванную. Кровь. Потом вышла: "Не трогать ее". И мне: "Не бойся, я не дам тебя в обиду".

Рервик молча гладил Марью по мокрому лицу.

- Потом меня укололи чем-то. Я плохо помню, что было. Мне даже показалось, я сама вышла из гостиницы. А очнулась уже здесь. Когда - не знаю. Очень пить хотелось. Я позвала. Вошли двое, уже других. Один огромный. Пить дали, немного. И я поняла - сейчас опять. И закричала. О, Андрис, как мне стыдно. Я боюсь их, боюсь, боюсь, боюсь... Этот, огромный, сжал мне пальцы, навалился. И опять вошла Екатерина.

- Салима.

- Как ты сказал?

- Салима, дочь Болта.

- Ах, вот как. Она их выгнала. И сказала, что скоро я увижу тебя. Что от того, как я себя поведу, зависит и моя и твоя судьба. Что она верит в мое благоразумие. Потом меня покормили. Андрис...

Марья затихла, задремала.

Андрис сидел, боясь пошевелиться. Рука под щекой Марьи затекла. С шумом распахнулась дверь. На пороге стоял тот же детина, что вел Андриса в пещеру. Он уже открыл рот, но Рервик прижал палец к губам, осторожно вытянул руку из-под щеки Марьи и встал.

- Позови Салиму,- сказал он негромко.- Быстро!

Детина пожал плечами и вышел, неслышно прикрыв дверь.

Марья шевельнулась, застонала и снова затихла.

Теперь дверь отворилась осторожно. Мягко ступая сапожками, вошел Наргес. Предупредив возмущенный возглас Рервика, он вытянул перед собой ладони, как бы отталкиваясь:

- Я знаю. Ваше желание говорить с Салимой Болт доведено до ее сведения. В настоящую минуту оно невыполнимо. Придется подождать.

- Сколько?

- Простите?

- Сколько ждать?

- О, недолго. Возможно, день. Или два. Но...

- В вашей богадельне есть врач?

- Разумеется, разумеется.

- Впрочем, нет. Врач не нужен. Ваш врач не нужен. Пришлите все необходимое, чтобы обработать раны и ушибы. Обезболивающее. И поживее.

- Я сам хотел это предложить. Мы позаботимся о пострадавшей. Уверяю вас, излишняя жестокость в отношении Марьи Лааксо, допущенная нашими людьми, вызвала самое суровое осуждение Цесариума. Увы, увы, не всегда приходится работать с людьми, наделенными желаемыми качествами. На сей раз, даю вам слово, я лично прослежу, чтобы наша... гостья не испытывала неудобств. Разумеется, я не могу обеспечить комфорта первоклассного отеля, но приличные условия и уход на протяжении всего визита в наше - увы! - убежище будут предоставлены без всякого сомнения, в чем прошу принять...