Джек Скиллингстед - «Если», 2008 № 10

Он расчехлил арфу и встал в лодке. Какое-то время он покачивался в такт волне, пытаясь найти свой внутренний ритм, потом запел:

Пока вода над зеленой волной плещетпребудет племя людей и племя кэлпи,пребудет в мире!Будут ласкать грозных воинов Дельтыбелые королевы рода людского!Каждый станет старейшим и даст началоновому племени, коему равных не будет,будут мужи людей ладить лодки,будут мужи кэлпи ловить рыбу,вместе потомствобудут они растить под солнцем Дельты,правду реку я — каждому будет пара,каждому будет слава,есть у людей барды,песни о мире,песни любви, объятья, брачное ложе…Каждый станет началом новому роду…

— А-а! — закричали кэлпи и ударили копьем о копье.

«Лучшая моя песня, — думал Фома, — люди прекрасны, я люблю их, это мое племя, мой род, равного которому нету. И кэлпи полюбят людей и не захотят умирать, они полюбят жизнь, ковровая бомбардировка не истребила их, как ожидалось, люди вынуждены будут пойти на переговоры… Я сам пойду на переговоры, я буду мостом, посредником, ведь люди жестоки от отчаянья, от страха, а страха больше не будет…»

И ехидная улыбка Хромоножки всходила над этими мыслями, точно ущербный серп луны.

Я проклинаю битву, игрушку детей безумных,больше ее не будет петь эта арфа,только любовь в ее золотом уборе,вот что достойно истинно взрослого мужа!

И маленький пакостник Роджер бегал кругами по детской площадке, крича: «Фома — кэлпи! Фома — вонючий кэлпи!» И качались во мраке на плоту, уложенные бок о бок, бледные, как личинки навозных мух, холодные, мертвые люди, и горели мертвые кэлпи, развешанные на наблюдательной вышке… Лодки кэлпи виделись смутно, словно сквозь радужный туман. «Это слезы — подумал он, — всего лишь слезы».

Но он продолжал петь, и арфа Амаргена стонала под его рукой:

Пять песен спел я —песню битвы и песню смерти,песню хитрости и песню славы.Я спел песню королевы.Эта — последняя.

И тогда он поднял арфу и ударил о колено, и она всхлипнула последний раз, точно прощая его.

— Я больше не буду петь! — крикнул он. — Я не буду петь битву! Это последняя моя песня!

— А-а-а! — кричали кэлпи, лица их с раскрытыми ртами казались странно одинаковыми, и ему стало страшно.

Ингкел один из всей толпы не кричал, но в глазах его стояли слезы.

— Это была замечательная песня, Фома, — сказал он. — Я сомневался в тебе. Прости. Ты лучший бард, что у нас был.

— Я спел песню мира, — вздохнул Фома, усталый и опустошенный. — Я все-таки спел песню мира.

— После такой песни воины ринутся в битву как водяные кони, — согласился Ингкел. — Такого еще никогда не было. Ты погляди на них!

— Но я не пел песню битвы, — слабо возразил Фома. — Я пел песню любви.

— Маленький мальчик, — нежно сказал Ингкел и поцеловал его в плечо, — маленький мальчик. Песня любви и есть песня битвы. Как можно убивать врагов, не любя их? И ты прав, что сломал свою арфу, — продолжал он, — такую песню невозможно повторить. Это вершина. Другие барды будут петь об этом столетиями…

И тогда Фома заплакал.

— Я маленький мальчик, — говорил он сквозь слезы. — Ты прав, Ингкел, я просто маленький мальчик. Что я наделал, Ингкел, что я наделал?

Но крики воинов заглушали его слова…

…От лодок, плясавших на волнах выжженной Дельты, рябило в глазах. «Я сделал что-то ужасное, — думал Фома. — Она что-то сделала со мной тогда, я был маленьким и стал большим. Но не совсем большим. Я ничего не понял».

— Если бард поет, — сказал Ингкел, — это открывается всем. Новое знание приходит через барда. Ты пел про ваших дочерей-сестер. Это правда?

Фома пожал плечами. У них в классе было десять мальчишек и тринадцать девчонок. Девчонок всегда больше. Это всем известно.

— И мы все сможем стать старшими?

— Я не знаю, Ингкел, — с тоской проговорил Фома. — Я пел не про это. Я пел про любовь. Ингкел, как объяснить, вот ваше племя… вот племя людей… я как мост между вами. Люди не могут выжить в Дельте, они слишком привязаны к своим машинам… а кэлпи не могут бесконечно воевать просто ради войны. Вы нужны друг другу.

— Ты пел именно об этом, маленький бард, — сказал Ингкел.

— Почему ты называешь меня так? Совсем как она.

— Потому что я люблю тебя, маленький бард, — Ингкел улыбнулся. — Ты спел прекрасную песню. Такой у нас еще не было.

— И поэтому вы идете воевать.

— Конечно, — сказал Ингкел. — Как же еще. Прекрасная песня, прекрасная битва.

Ночь была глухой и черной. «Кэлпи умеют вызывать тучи, — подумал он, — умеют приказывать ветру, умеют говорить с деревьями… И я так и не узнал, как это у них получается».

— Вы все погибнете, — сказал он, — и люди погибнут. Не все, но многие.

— Кто не погибнет, станет старейшим, — ответил кэлпи. — Таков закон. А у вас есть дочери-сестры.

«Вряд ли Доска похожа на дочь-сестру, — подумал он. — Или мать. Или маленькая сопливая Лисса».

— У людей нет дочерей-сестер, — сказал он безнадежно, — у них есть просто дочери. И сестры.

— Вы удивительное племя, — нежно сказал Ингкел.

И воины в лодках, грозные воины кэлпи, застучали древками копий о днища лодок.

И закричали:

— Веди нас, бард!

«Что я наделал, — думал Фома. — У меня больше нет арфы.

Но она, — подумал он, — она теперь королева, а королева может приказать. Нужно найти правильные слова для одного-единственно-го слушателя, а я — ее бард. Нужно найти слова любящего для любящей. И она прикажет остановить войну. Она королева. Она поймет меня». Он вновь сердито потер глаза. Черные точки лодок парили в мутной пелене.

«Это от слез, — подумал он, — это от слез…»

Он обернулся к Ингкелу.

— Я должен вернуться, — сказал он, — к ней. На остров.

— Бард не должен входить к королеве. Только к дочери-сестре. А новым дочерям-сестрам еще предстоит появиться.

— Оставайся в лодке, Ингкел, — велел Фома. — Я вернусь.

— Мы будем ждать тебя, маленький бард. Но не тревожь ее. Ты чужак, а я знаю, что говорю.