Леонид Панасенко - Садовники Солнца

Потом пропал и свет.

На тускло освещенную «палубу» землеройного корабля выметнулась фигура человека. Торопливо простучала лесенка.

— Ты?.. — изумленно выдохнул Анатоль, выступая из темноты. Лицо его исказила гримаса злобы. — Ты шпионишь за мной?! Прочь с дороги!

— Прекрати истерику! — повелительно сказал Илья. — Ты сейчас смешон и нелеп. Что может быть ужасней?!

Анатоль сделал резкий выпад, но Илья легко ушел от удара. Он отступил в сторону от «Голиафа» и еще раз отступил, и еще, чтобы отрезать Жданову путь в кабину. Хватит, навоевался.

— Ты разрушил бесценное, — Илья не выбирал выражений, не щадил названного брата. — Ты низок сейчас. Отвратителен.

— Прочь с дороги! — вновь взревел Анатоль, продолжая наступать на Илью и неумело молотя перед собой кулаками. — Отрицаю вас всех. Всех! Прочь от меня! Вето! Не прикасайся ко мне…

Илья улыбнулся.

Улыбка Садовника будто обожгла Анатоля — он отпрянул.

— Нет уж, — тихо сказал Ефремов. — Нет у тебя права вето. Вон оно, погляди, как горит… Догорает твое вето.

Только теперь Илья понял, что косматый шар голубого огня, воспаривший над котлованом, и есть зенит полусферы защитного поля, что именно там сходятся невообразимо прочные сети, сотканные из отрицательной гравитации. В ночном небе ходило марево, изображения предметов искривлялись — поле нарушило кривизну пространства.

— Что это? — испуганно прошептал Анатоль.

— Защита от дурака, — жестко сказал Илья, вызывая дежурного оператора совета Мира. — Пожалеем Европу, — пробормотал он, опускаясь на искореженный ствол какого-то дерева, и меланхолично добавил: — Поле можно снять…

Липкая мгновенная усталость опутала Илью.

Он на миг прикрыл глаза, а когда открыл их, то увидел рядом со своим еще один гравилет и двух незнакомцев в голубой форме служителей совета Морали.

Один из них был совершенно седой. В его ладном теле угадывалась недюжинная сила, а серые глаза смотрели строго и холодно. Спутник седого был молод — под пятьдесят, не больше, — подвижен и, по-видимому, нетерпелив.

— У вас кровь на лице, — сказал седой Илье, однако взгляд его был обращен к Анатолю.

Тот побледнел, отступил на полшага.

Илья поспешно вскочил.

— Чепуха, — быстро сказал он, стараясь поймать взгляд старшего служителя. — Ударился… при посадке. Не рассчитал.

— Анатоль Жданов? — полуутвердительно спросил седой. — Мы сожалеем, однако долг обязывает нас ограничить свободу ваших действий. Они опасны для общества.

— Пройдемте с нами, — добавил младший служитель. — Приведете себя в порядок, отдохнете…

— Именем Солнца! — остановил их Илья, поднимая правую руку. Он шагнул вперед, левой рукой как бы загораживая Анатоля. — Он брат мой! И я буду с ним до тех пор, пока жизнь Анатоля не образуется. Повторяю: отныне я разделяю судьбу его и ответственность за все его действия… Оставьте нас. Он будет со мной!

Отрешенный, совершенно безучастный взгляд Анатоля заставлял Илью торопиться: пора было позаботиться о брате. Пока он вновь не окружил себя стеной безнадежности, не замкнулся в себе — на этот раз, скорей всего, безвозвратно.

— Оставьте же нас! — повторил Илья.

Кукушка отозвалась неожиданно и, как показалось, недовольно, но куковала долго — на двоих хватит. Илья даже подумал: не искусственная ли эта птаха, но тут же опроверг свои домыслы — откуда тут взяться игрушке?

Он вспомнил свою практику на Волыни. Еще в качестве хирурга, в травматологическом центре «Свитязь», где реабилитировали больных с особо тяжелыми случаями повреждений позвоночника.

В первые же дни его поразило необычное обилие кукушек, которые, казалось, целой капеллой обосновались в больничном лесопарке. Он не преминул поделиться своим недоумением с Мареком Соляжем, голубоглазым и крайне меланхоличным главврачом Центра. Марек улыбнулся, прикрыл глаза и доверительно сообщил ему, что в окрестностях их лечебного заведения живут максимум две-три кукушки. Остальные — детские игрушки, электроника, которую хитроумный поляк считал мощным положительным психотерапевтическим средством. «Я и сам люблю их слушать», — задумчиво заметил в конце разговора Соляж.

Илья, помнится, попробовал блеснуть эрудицией, начал говорить о рассказе О'Генри, в котором художник нарисовал и прикрепил к ветке желтый листок, потому что смертельно больная девочка загадала: сорвет ветер с дерева последний листок, и я умру.

«Любопытно, — ответил Марек. — Но, во-первых, у нас не умирают, а во-вторых, я, к сожалению, не читал О'Генри. У наших кукушек четкая программа — ворожить больным много лет. Не меньше ста».

Илья отогнал воспоминания, прислушался к шуму деревьев, разыскивая в нем голос лесной вещуньи.

— Кукушка, кукушка, — произнес он известные с детства слова. — Сколько лет мне жить?

Она ответила.

Илья досчитал до двенадцати и смущенно улыбнулся — голос вещуньи вдруг исчез. Затем кукушка отозвалась снова, только уже в другой стороне и сердце — смешное сердце, не верящее ни в бога, ни в черта, — защемило от этой паузы. Как ее понимать? Продолжили ему счет или нет?

— Не верьте лукавой птице!

Он не заметил появления Ирины и в который раз подивился ее бесшумной, по-звериному осторожной и одновременно стремительной походке. В одной руке девушка держала упаковку натурального мяса, в другой, будто пучок стрел, торчали деревянные шампуры.

— Сегодня фирменное блюдо Язычницы, — весело заявила Ирина. — Вы, Садовник, поступаете в мое распоряжение. Я назначаю вас хранителем очага. Короче, идите за хворостом.

— С радостью, — согласился Илья. — А где ребята?

— Давыдов повез сюжеты «Славян» на объемное моделирование. Семь сюжетов. Эмма и Гай… собирают цветы. Анатоль что-то высекает. На скале, возле Ворчуна.

— Что именно? — поинтересовался Илья.

Ирина беспечно махнула рукой. Шампуры полетели в разные стороны.

— Ну, вот.

Пока она собирала их, Илья отобрал, чтоб нести, упаковку с мясом. Розовые прямоугольные кусочки ничем не отличались от синтетических.

— Давненько я не пробовал деликатесов древности, — Илья сделал хищное лицо, наклонился над мясом, как бы охраняя свою добычу.

Ирина рассмеялась.

— Он не признается, — пояснила она, продолжая прерванный разговор. Рубит себе камень, а меня и близко не подпускает. Все руки пооббивал инструмент-то еще дедовский.

«Надо бы при случае посмотреть, — подумал Илья. — Одно понятно: кризис, к счастью, миновал. Все еще может быть — и маета, и самобичевание, но того, звериного, слепого, уже не будет. Никогда!»