Вениамин Яковлев - Дневники Трюса

Какие у памяти лисьи следы, как замело мои ходы в вечности! Было время симфоний с хорами, но всем на свете спектаклям приходит конец - погасли пюпитры у скрипок. Теперь пора рок-балета, фатум канкана.

В человеческом театре есть две роли: актера-зрителя-суфлера и провалиться в оркестрово-волчью яму (кажется, самая верная из земных ролей).

Среди людей можно только спрятаться (от природы, от Бога и от себя самого). Какое поврежденное сознание надо иметь, чтобы всю жизнь прятаться от несуществующего преследователя. Люди города не просто мечутся и суетятся, их паранойя гораздо глубже...

Мегаполис - это гигантская гнилая пчелиная матка, под чью сень сходят старые больные дети защититься от страха, от жизни, от бесконечности, тоски, от себя самих.

Горожанин с четверть века защищает самую свою коронную диссертацию страха. "Ах, вы уже защитились?" (от страха смертного) "Да, я кандидат танатических наук, мастер спорта по обезвреживанию души от остатков истины".

Живи с последней страшной искренностью в сердце (так от неудачно оперированного не скрывают, что обречен), иначе не выйти из игры-в-себя и цепочки притворств.

Характер - это косная собственность сознания: будь же нищ духом бесхарактерен, Христов.

Апофатический путь Богопознания, выработанный ранним христианством, применим к современному человеку. Не в том смысле, что тайна, ноумен, а цепочка объективированных отрицаний: никого-ничего-нет-не-было-и-не-будет, мираж, сон и игра преследуют тебя вне Христа Спасителя.

Доктрина кармы (спасешься через миллион воплощений) сродни социалистической утопии: в настоящем предлагается только каторжная работа на дне каньона. Истинное учение - открывающее чудо спасения сейчас.

Один бессмертно-потерянный поэт написал кровью на стене. Трюс прочел под вторым слоем, предварительно обработав химическим составом памяти-реставратора:

"В легком и чутком сне судьба зачитала мой приговор: вы приговорены в этом мире к пожизненной смерти через написание книг и чтение их (чтение, письмо наука делать дырки в пустоте)."

За бессрочностью убитых суток - месть самовоскресения из ничего - вот что такое письмо.

- Друг мой, - мягко сказал мне архивариус библиотеки мсье Ката-фатик (или Катафалк?). - От вашего стремления быть никем за километр несет гордыней. Быть никем и всем - одно и то же: ядовитой колючкой ли, царем небес... Ваше дело смирение.

С каждой мыслью открывается новая вселенная и сгорает с последней буквой. От этих бесконечных пожаров усиливается зрение вдаль, единственный положительный результат мирового процесса.

Люди хотят избавиться от этого, сохраняя при этом характер, привычки... какое заблуждение! Характер и есть собачья цепь, на которую сам себя посадил и охраняешь общественный порядок внутри себя (заодно и внешний, т.е. выгоден обществу).

Нам тяжко даже на время приоткрывать свои привычки-клады. Что говорить, когда предлагают сжечь их вмиг, выбросить вон, как не было (отречение, жертва).

Некий парадокс: психический гигантизм бросает душу под колпак. Макроцефал спит в крошечном яйце, как зародыш в утробе. Гигантомания сопровождается фундаментальным тайным страхом перед открытым пространством. Этот гигант машет руками только под яичной скорлупой статуса.

Чувство своего минимума во вселенной, миросозерцание космической соринки открывает перспективу беспредельности.

Люди тянутся к лифтам, домам, к закрытым системам и логичным доктринам, к инфантильным мифам и масс-форумам исключительно из страха перед беспредельностью. Гигантомания сопровождается ксенофобией, крестофобией... Т.е. все фобии современности, включая смертный страх и эротические неврозы, вызваны болезнью замкнутости души, феноменом, пестуемым уже два тысячелетия под действием греко-римской культуры (прошедшей под знаком закрытости центров).

Смирившись с неизбежным, Трюс с охотой стал посещать инквизиторскую. Ведь в качестве инопланетянина он получил веское преимущество перед прочими обитателями тюрьмы-пустыни, сразу попав в камеру Смертников. Коренные сан-йоханцы должны были прежде подолгу мытарствовать в камерах низшего порядка: дворовой, предназначенной для толпы, и парфюмерной - средоточии поэтов, буржуа, психопатов. Инквизиторская обозначала третью и последнюю ступень движения души на пути к совершенствованию: здесь внушалось чувство жертвы и складывался тип святого.

Кроме того, апокалипсис-йога (так называл проф. Доконаев комплекс практических упражнений, практикуемый на семинаре) поправила Энну искривленный позвоночник (результат порой круглосуточного висения на кресте). Сдирание кожи очистило поры, а мысли просветлели так, что не осталось ни одной поганой "задней", личной, скопидомско-собственнической. Всесострадательный Энн так и светился милосердием и скорбями, а в дневниковых записях называл себя "фараоновой плакальщицей по совокупному телу человеческому".

Святое чудо йоховской медицины давало возможность вечером того же дня прогуливаться по сорным пустырям Йохо с огромными лопухами на холмах и думать о своем, о своих. Медицина сан-йоханцев заживляла за какой-нибудь час-два любую рану, боль, нарыв. К кошмару тов. Скальпеля прибегали лишь в самых крайних случаях.

Однажды зеркало говорило своей деревянной старой опоре, верной подруге по стоянию на столе:

- Я делю всех в меня смотрящих на три типа по выражению глаз. Плоские те, что видят во мне отражение самих себя; Овальные - Божьи люди; эти поворачивают меня кверху, и я отражаю святое небо. Третьи - я называю их Круглыми: даже небо кажется им чем-то преходящим...

Всякое исследование себя подобно рассматриванию отражения на зеркальной поверхности. Важно выудить из глубины себя последней сокровенности голос - он начнет тебе повесть о твоем истинном "я". Причем здесь отражения зеркал?

"Аналитики хотят поместить человека в сплошную комнату смеха: потолок зеркало, пол - зеркало, стены из зеркала: кривые рожи и кружится голова. Это хуже, чем камера смертников - одиночка. Надо быть идиотом, чтобы из двух камер - серьезной камеры Смертников и комнаты смеха выбрать вторую", - записывал Эн в своем дневнике.

Мы мыслим: либо с помощью отраженных проекций (мир по образу нашего "я"), либо из глубины вокс интерни, который есть совокупный вопль всех семи небесных пространств.

Но как гениально работала мысль архитектора вселенной и (его же) автора проекта тюрьмы Санта Йохо Антенна Дель Космо, когда ему пришло на ум решение поместить Камеру Смертников напротив комнаты смеха!

Разве 200 страниц моего романа о себе самом не сделаны где-то в коридорчике, на пятачке между Смехом и Смертью?