Кирилл Берендеев - Ежедневник на этот год

- Вагит Караев? - прохрипел шеф. - Нет, не может быть, просто не может быть.

Ответом ему было молчание.

- Кажется, кошмар начинается снова, - Османов говорил, не обращая внимания на собеседника, стоящего в метре от него. - Одни считают меня виновным в смерти Глушенко, другие пытаются задавить меня и мою команду, под этим соусом, чтобы получить доступ на мой участок. Третьи... третьи просто продают друзей, чтобы не попасть "под раздачу". Меня обложили со всех сторон как волка, я не представляю, как выбраться, Симон, ты слышишь меня, мне некуда бежать отсюда, а надо. Сперва к семье в Спасопрокопьевск, если марченковские гаишники не перекрыли все выходы из города. Потом не знаю, в Крым, в Турцию. Одним словом, куда угодно.

Он тихо выругался на чеченском. Симон, не понявший ни единого слова из последней фразы, сказал просто:

- Наверное, вам не слишком понравится то, что я сейчас скажу.

- Последнее время, - Османов оглянулся и сел, буквально рухнул в кресло, - ты приносишь только плохие новости. Согласно восточным обычаям тебя следовало бы за это... - и замолчал на полуслове.

- Извини, что ты хотел сказать? - после короткой паузы спросил Османов.

- Рамиль Арсанович, я полагаю, нам, в самом деле, могут помочь те, от кого вы меньше всего ждете помощи.

Османов криво усмехнулся.

- Эффектная фраза, - произнес он медленно. - Судя по тому, как ты ее сказал, мне стоило бы всплеснуть руками, хлопнуть ладонью по голове и воскликнуть: "Ну, конечно, как же я сам не догадался!". Симон улыбнулся. Напрасно скалишься, - зло продолжил Османов, - я не думаю, что единственный выход из положения, это - показать фоторобот убийцы Глушенко, составленный по моей памяти, ребятам из компетентных органов. Я вовсе не уверен, что там справятся хоть с чем-то.

- Рамиль Арсанович, да Бог с ними, с оперативниками. Может, справиться они, и не смогут, но вот возможность безопасного выезда в Спасопрокопьевск вам предоставят, могу поручиться. В крайнем случае, я сам с ними переговорю, это же, как-никак, мое прежнее место работы.

- Сейчас не то время, чтобы полагаться на связи, даже на твои, Симон. - Османов тяжело вздохнул, поднялся из кресла и налил себе и своему подчиненному по рюмке коньяка "Реми Мартен". Молча протянул Симону, тот так же молча выпил одним глотком и медленно выдохнул. Османов последовал его примеру. - Если бы у меня не было семьи, Симон, все было бы по-иному. Все. Но, к сожалению или к счастью, я не один в этом прекрасном и яростном мире. Не помню, откуда цитата. Поэтому у меня и болит сердце, поэтому Вагит Караев, если именно он заварил всю эту кашу и не может меня понят. Увы, Симон, никогда не сможет. Он один.

Наташа не удивилась: ни опечалилась, ни обрадовалась, девушка приняла это как должное. Более того, встретив меня в коридоре одного - я только что вошел в дом и искал Тамару Игоревну, чтобы сообщить ей одну новость, Наташа остановила меня и, глядя прямо в глаза, заявила: "Раз у вас так все пошло, то имейте в виду, я вам мешать не буду. Но и вы мне не возражайте".

Она намекала на своего Антона; я пожал плечами и кивнул в знак согласия.

- А с мамой твоей как? - на всякий случай спросил я.

- С ней я переговорю отдельно.

Засим девушка удалилась, оставив меня одного, а через минуту и вовсе ушла из дому; благодаря моему заявлению, дежурство подле Березовой`47 было снято окончательно и бесповоротно. Наташа воспользовалась всеми благами предоставленной свободы, а так же тем благоприятным обстоятельством, что ее собственная мать сама находилась под влиянием неких флюидов и смотрела на частые отлучки дочери сквозь пальцы. Даже на то, что она дважды возвращалась домой только поздним утром, открыто предупреждая, что так оно и должно быть. Никакого сопротивления своей матери она не встречала.

Собственно, Наташа получила то, что хотела. И я, со своей стороны, рассчитывал приблизительно на то же, желая видеть Тамару Игоревну одну и с ней одной проводить львиную долю нашего свободного времени.

Сама Тамара Игоревна на мое счастье или же на наше общее, не занималась никакой деятельностью. Ни в настоящей момент, ни раньше, когда муж ее безраздельно владел корпорацией, в коей жене было выделено долевое участие, - куда меньше, чем можно было предполагать и исчезнувшее вместе с его смертью. Домохозяйкой она стала едва не сразу после рождения Наташи, дела тогда в их семье шли в гору, муж мог позволить такое, да и супруга, не склонная к природной суетности, привыкшая более к спокойному размеренному, неторопливому и неволнительному течению жизни, охотно согласилась оставаться наедине с ребенком ни все время, не ища замены подобному занятью. Не считая походов в театр, кино и прочие увеселительные заведения, не столь многочисленные для такого вроде бы крупного города, она оставалась все время дома, вначале на их старой квартире в центре, затем уже в коттедже на Березовой. Она не была привередлива и не обладала особым вкусом к развлечениям. Поначалу Тамара Игоревна вполне обходилась в свободное от домашних дел время, которого постепенно становилось все больше и больше, за хорошей нескучной книгой, пасьянсом, посиделками с подружками, которых становилось год от года все меньше и меньше - ребенок и, в особенности муж, делали ее необщительной.

Конечно, она скучала, пускай это банальное опошленное слово и не передает того, состояния, испытываемого человеком в определенные промежутки времени, для Тамары Игоревны все больше затягивающиеся. По-своему, все мы скучаем, не ощущая перемен в жизни, отсутствие приветливых лиц на празднестве, просиживая вечера с книгой наедине у окна, чувствуя, что есть прекрасная необходимость раз и навсегда покончить с чем-то, но не находя для этого, увы, ни времени, ни возможностей. Так же и Тамара Игоревна: Глушенко не был идеальным для нее мужем, более того, насколько я мог судить о нем по вскользь брошенным о бывшем супруге фразам, о том молчании, что сопровождало его имя во всяком разговоре, он был весьма и весьма далек от идеала. Истинно мужское начало было им возведено в абсолютную степень в том числе, как я сумел понять, и мужской эгоизм, что с одной стороны притягивало, с другой же равнозначно отталкивало равно коллег и особ противоположного пола. Кажется, именно поэтому он едва ли мог иметь на стороне связи, отталкивающие черты его характера со временем перестала выдерживать и жена, и собственная дочь. Кроме того, у Глушенко, неуемная энергия которого была в основном сосредоточена на собственной фирме, в интимной жизни стала давать резкие сбои. Это привело к еще худшим последствиям в его отношениях с родными и подчиненными. Что же до Тамары Игоревны, то она попыталась завести интрижку на стороне, желая коренным образом изменить свою жизнь, но отношения закончились еще на стадии узнавания: мало кому хотелось встать на дорогу столь влиятельному и неуравновешенному человеку.