Андрей Кокоулин - Нея

Тварь молчала.

Что ты знаешь? — спросил он ее, увеличивая букву "В". Ты знаешь, каково это, ходить с тобой у виска? Каково это, жить с тобой? Пресмыкаться, выпрашивать, загадывать желания, безрассудно надеяться? Все время одергивать себя: не смей, не кричи, смирись, проглоти, не думай? Ты вообще хоть что-то знаешь про людей кроме того, что у них есть ниточки, за которые можно дергать? Эти ниточки могут расплестись. Скинь, скинь меня вниз, если слышишь! Я с радостью…

Тварь молчала.

Тогда Виктор выпустил рубашку из-под свитера, надрезал ножом и оторвал два длинных лоскута, намотал их на ладони. Попробовал, как захватывается шнур. А затем полез по шнуру наверх, оскребая камень носками ботинок. Полметра, еще полметра. Еще.

Где-то на середине подъема шнур начал выскальзывать из пальцев, и Виктор, намотав его на кисть, повис на руке. Предплечье сначало жгло, затем оно стало неметь. Черт, понял он, это неудачная идея. Перехватился, дал отдых левой, стиснув зубы, одолел еще метр и почувствовал, что, если через минуту не доберется до края, то шлепнется вниз. Без всяких чудес. Вот теперь бы, подумал, и объявиться твари, заглушить боль, подергать за ниточки. Или хотя бы вернуть Шохонурова за лебедку. Но нет, где уж ей.

Сука ж какая!

Виктор скуляще выдохнул, крича, плюясь, кусая шнур зубами, поднялся еще на метр и из последних сил выбросил ногу вверх. Пятка нашла опору. Он подвинул ее вглубь, не ощущая пальцев, приподнял себя, рывком заталкивая за пяткой колено, вторую ногу до бедра, на какое-то мгновение завис вниз головой, наблюдая провал с необычного, смазанного ракурса, как узкую чашу, будто капля, готовая скользнуть по стенке, и наконец, рыча, заполз на карниз животом, перевалился, почти умер.

Все дрожало внутри.

Это сколько метров? — постукивали мысли. Двенадцать, тринадцать. Я не смогу больше. Не смогу. Еще четыре раза по столько. Нет.

Поднесенные к глазам пальцы дрожали тоже. Расплывались. Казалось, что их не пять, а семь или восемь. Они почему-то никак не хотели сжиматься. Ободранная непонятно когда ладонь кровила.

— Эй! — лежа закричал Виктор. — Вы там есть?

Он закашлялся, все также, лежа, выбрал лишние метры шнура, продел, закрепил. На это неожиданно ушла чертова уйма времени. Светлое пятно увязшего в облаках здешнего солнца (спектрального класса G) сместилось в сторону.

Часть неба перегораживал каменный козырек, к которому уже точно было не подобраться. Козырек смотрел сверху на Виктора.

— А если я скажу, что сдаюсь, — прошептал Виктор, — у меня что, появится второе дыхание? Или отрастут крылья? Я же, в сущности, просто не могу по другому, я думаю, я мыслю, я не могу вечно одергивать в мысли сам себя, потому что мозг — это хаос, миллиарды клеток, миллиарды электрохимических реакций, запускаемых без сознательного моего участия. Я могу только умереть, а не прекратить это.

Шнур легко дернуло.

Виктор сел. Показалось? Или все же…

— Эй! — он с трудом встал. Провал качнулся и чуть не засосал его хищным, серо-коричневым теплым ртом на черный язык.

— …час! — донеслось в ответ.

Кажется, женский голос.

А если Вера? Если это Вера? Что я скажу ей? Я же видел ее всю, позирующую любвеобильному повару. Это уже не забыть, это легло на сердце.

Дурак, оборвал он себя. Сам-то с Настей вчера… Тоже, скажешь, по большой любви? А уж как ты, наверное, ей улыбался!

Шнур дернуло сильнее. Требовательно.

Виктор почувствовал, как отрываются от карниза подошвы. Стена поплыла вниз. Пока мог дотянуться, он старался помогать ногами, а затем просто слушал, как под его весом натужно скрипит полиамид.

Не перетерся бы, вот что, подумалось ему. Все-таки поскакал по уступам, сместил линию хода. А Вере скажу, что рад. Здравствуй, Вера, я чертовски рад тебя видеть.

И это будет правда.

Его чуть не воткнуло лбом в козырек, который оказался выдавшейся вперед глыбой, он оттолкнулся от нее, перебрал руками по камню влево и со звоном освободившегося, выпрямляющегося шнура ухнул в пустоту, плечом, бедром прямо в искрящуюся прожилками, прихотливо изогнувшуюся вертикаль.

Дух не выбило, но на какое-то время в глазах стало темно.

Плечо заныло. Подъем застопорился, и Виктору показалось, что есть даже некоторое нехорошее движение вниз.

— Эй! — крикнул он. — Вниз не надо!

— Подожди! — устало крикнули сверху. — Повиси пока.

— Хорошо.

Виктор потер плечо. Метров двадцать, наверное, осталось, прикинул он. Слышно хорошо. А рубашку жалко, можно было не резать. Ничего, с Шохонурова сниму. Шохонуров теперь должен.

По словно ярусами отслаивающейся и ниже, где вдавлина, все больше и больше стене бежал прихотливый рисунок. Линии и обрывы. И заглубленная темнота.

Здесь же где-то взвесь, вспомнил Виктор и завертелся, пытаясь уловить виденный на спуске эффект. Но не уловил. Высота была не подходящая. Пожалуй, еще бы чуть-чуть повыше…

Его снова поддернуло и медленно повлекло.

Тяжелое чужое дыхание словно включилось там, наверху. Дыханию вторило скрипучее пение шнура. Виктор вдруг совсем забыл о взвеси и жадно уставился на приближающийся неровный край, на линию, отделяющую серый подземный мир от наземного травяного, красного. Даже руки поднял.

— Только не надо, — зашептал он. — Только не делай ничего… Я буду, я постараюсь, я не обещаю, что смогу…

Пальцы уцепились за кромку.

Взвизгнуло, стукнуло железо. Подъем прекратился. Виктор услышал близкие шаги, потом к нему нагнулись, подавая ладонь.

— Держитесь.

— Сейчас.

Он с трудом отлепил судорожно скрючившуюся правую от кромки, выбросил вверх. Пальцы поймали пальцы.

— Ну же!

Виктора потянули вверх. Он зашипел — камень ободрал грудь, дрыгнул ногами, выбросил вторую руку и, вывернувшись на ней из провала до пояса, упал в траву кулем.

Помощник упал рядом. Короткое синее платье, голые колени.

— Здравствуйте, Магда, — сказал Виктор, когда обрел способность моргать, дышать, говорить.

— Вы много весите, — сказала Магда, убирая волосы с глаз.

— Почему вы здесь?

— Потому что запретили.

Она лежа смотрела на него. Ему, чтоб видеть ее лицо, пришлось повернуть голову.

— А этих не видели?

— Кого?

— Шохонурова, Тибунка… еще одного.

— Нет. Я… я долго шла.

— Это они меня должны были поднять. Мы договорились. Сначала опустить, потом поднять.

— Сочувствую.

Магда села, платье задралось к бедрам, но ее это, похоже, не смутило.

— Вы заметили, — сказала она, — что ЭТО (она выделила голосом) не любит причинять физический ущерб?