(Алексрома) Ромаданов - Звезды над нами

Наконец, сердце мое настолько переполнилось жалостью к людям, что в ночь с субботы на воскресенье я долго не мог уснуть, а когда уже под утро сознание не выдержало и провалилось в темную пустоту, я вдруг увидел на черном бархате поглотившего меня космоса загорающиеся алмазными искрами буквы:

ЗЭТАЙММЭЙКАМФОРДУМЗДЭЙКРЭКВЕНШЭДОУЗОФАНБИИНГРАЙЗ...

и так далее, много букв, которые явно несли в себе какой-то смысл, но этот смысл был скрыт от меня, и я чувствовал, что сам я не смогу его разгадать и что мне должен помочь в этом кто-то, но кто? Я видел эти буквы всего несколько секунд, но они прочно врезались мне в память, и, проснувшись, я дал себе клятву хранить их, как в надежном ларце, в своей черепной коробке, пока не найду ключа к разгадке их тайного смысла, который представлялся мне чудесным, так я был убежден в том, что он несет в себе великое откровение.

В воскресенье вечером я решился выйти на улицу, чтобы подышать перед сном свежим воздухом. Мишка одолжил мне для конспирации свое пальто и шапку и, кроме того, я замотал рот и нос шарфом, будто болею ангиной и не могу дышать морозным воздухом. В таком вот полубандитском виде -настоящий Зоро! - я отправился на вечерний моцион.

Битый час я протолкался на автобусных остановках и в очередях, узнавая от случайных собеседников, в основном = подвыпивших мужиков, последние известия и просто слухи. Интересовало меня, прежде всего, не слышно ли что-либо о гибели расклеивавшего листовки паренька, но никто ни словом не обмолвился про это, а сам я напрямую спрашивать не решался. В местных газетах об этом случае также не упоминалось, и это было странно, потому что даже при нынешнем высоком уровне преступности убивают в Углове не каждый день, а тут еще и сам собой напрашивался вывод о политических мотивах преступления... Поразмыслив, я пришел к выводу, что демократы и консерваторы договорились не раздувать этого дела до окончания следствия: консерваторы-коммунисты, очевидно, боялись, что и без того злой на них народ возьмется за топор и пойдет на штурм райкома, а незакрепившиеся у власти демократы - что их могут обвинить в "кровавой провокации".

Как бы то ни было, про убийство паренька ничего не было слышно, а говорили в основном про субботний митинг, про то, сколько на нем было милиции, которая, кстати, непонятно кому подчиняется - демократическим "советам" или партийным органам, - про то, что радикалов не удалось спровоцировать, а консерваторы заявляют, мол, милиция была на высоте, хотя на самом-то деле она просто растерялась, увидев бескрайнее море народа, и теперь консерваторы добиваются привлечения армии к обеспечению соблюдения моратория на митинги и демонстрации. А еще я узнал от одной разговорчивой женщины, что Угловскому мессии не дали выступить на митинге, и теперь он находится под домашним арестом... Услышав это, я не смог сдержать улыбки, ведь я и правда посадил самого себя под домашний арест!

Я толкался среди людей, и меня не покидало чувство, будто мне в этот вечер предстоит некая волнительная встреча, и эта встреча на самом деле произошла... Уже возвращаясь к Мишке, я проходил мимо ресторана "Лазурный берег", и с расстояния в несколько шагов увидел, как из распахнутой швейцаром двери вышли Занзибаров и Ольга. Они были немного навеселе, и, очевидно, в продолжение какого-то игривого разговора, начатого еще в ресторане, Занзибаров что-то шепнул на ухо Ольге перед открытой шофером задней дверцей дожидавшейся их черной "Волги", бесстыже блестящей своей новизной, а она, прежде чем впорхнуть в эту холодно отсвечивающую заиндевелым металлом клетку на колесах, прощебетала нечто в ответ, чмокая Занзибарова в пухлую щечку и тутже стирая пальчиком след от губной помады. "Проститутка!" - сказал оживший во мне Сизов, провожая грустно-злым взглядом окутанную в клубы углекислого пара "Волгу". И напрасно я пытался заверить Сизова, которого, казалось, навечно похоронил в своей душе, что мне это безразлично и что это есть в сущности ничто по сравнению с ожидающими меня великими делами, - в ответ на все мои заверения Сизов твердил лишь одно: "Она - блядь, а ты - мудак!"

Вернувшись к Мишке, я неторопливо разделся, улегся на диван и стал мысленно препарировать свои чувства. "Нет, так не годится, - сказал я себе, заглушив, наконец, в себе доставшиеся в наследство от Сизова животные инстинкты, - как раз в то время, когда я должен собраться с мыслями и проникнуться грандиозными космическими идеями, которые наполнят мои глаза светом истины и дадут мне неиссякаемую чудотворную энергию, необходимую для борьбы с силами Зла, от исхода которой будет зависеть, быть может, судьба всей вселенной, рудиментарный Сизов, как настоящий дьявол-искуситель, навязывает мне свою замешанную на голой похоти ревность, не достойную не то что мессии, а и простого культурного смертного. "Это элементарная ревность", - обращался я к Сизову в попытке урезонить его, но он мне отвечал в своей манере: "Если бы ты был настоящим мессией, то от тебя не отворачивались бы бабы, потому что они любят выдающихся людей. Вот, скажем, Занзибаров..." - "Подлец! - не выдержал я. - Ты мне наносишь удар ниже пояса, пытаясь играть на моем самолюбии, но знай же, что мне чуждо самолюбие, и я немедленно докажу тебе это!"

Дав Сизову достойный отпор, я схватил ручку с бумагой и, почти не отрывая пера, настрочил на одном дыхании следующее послание:

"Дорогая Оля!

Случайно узнав про твою связь с Занзибаровым, я спешу

тебе сообщить, что не имею на этот счет никаких притензий, потому что ты свободный человек и вольна самостоятельно сделать выбор. Более того, я перед тобой в неоплатном долгу, ведь моя любовь не принесла тебе ничего, кроме страданий. Не буду скрывать, воззрения Занзибарова мне чужды по духу, но он в своем роде порядочный человек и, возможно, принесет тебе счастье - дай-то Бог! "

Перечитав свое письмо, я остался им доволен, отметив про себя, что совершенно убил им Сизова, который лишь слабо пискнул, когда я победно поставил в конце восклицательный знак. Оставалась, правда, проблема с подписью... Если подписать "Сергей", то это будет подлог, потому что письмо писал не он, а я, хоть и его почерком, но если подписаться "Зоровавель", то адресат останется в полном недоумении. Почесав в затылке, я подписал просто: "Твой друг". Ольга умная девушка, она поймет, от кого.

Разделавшись таким вот образом с Сизовым, я облегченно вздохнул и, сыграв с Мишкой партию в шахматы, отправился в постель и моментально заснул. На следующий день, с утра пораньше, чтобы не откладывать в долгий ящик, я сложил свое послание Ольге треугольным конвертом и попросил Мишку отнести ей на работу. Мишка слегка поворчал на то, что я его эксплуатирую, но отправился-таки на мороз, а я уселся у окна, чтобы поглядеть от нечего делать на улицу, но на этот раз ничего не вышло: снегопад прекратился еще ночью, небо расчистилось, и с его крахмально-белого купола струился прямо в глаза ярко-холодный свет. Я отошел от окна, потирая глаза, и остановился посреди комнаты, неожиданно замечая, что меня охватывает непонятное волнение, явно связанное с отправленным письмом, и напрасно я себя уговаривал, что волноваться нечего и незачем: волнение мое все усиливалось, и я буквально не находил себе места, не зная уже точно, кто я есть в данную минуту = Сизов или Зоровавель. Скорее, я был гимназистом (почему-то не школьником, а именно гимназистом), подбросившим соседке по парте записку с дерзким признанием... Боже, какая чушь, гимназии ведьбыли раздельными! И все же, все же, все же... Наконец, Мишка вернулся.