Геннадий Гор - Странник и время

25

Прошло десять дней. Потом прошло еще десять дней. И месяц. И два месяца. А затем я перестал считать дни. Зачем? Уходящие дни, недели и месяцы ни на одну минуту не приближали час встречи. Я весь ушел в работу, проводя дни и вечера в лаборатории, и отлучался только для того, чтобы съездить в детский сад за Колей. Понимая мое состояние и глубоко сочувствуя мне, Обидин настаивал, чтобы я съездил в научную командировку. Он думал, что поездка рассеет меня, и делал вид, что эта командировка очень нужна и даже где-то запланирована. Он много и часто говорил о зимней спячке животных, об этом удивительном феномене, связанном с дискретностью жизни, который я должен, по его мнению, изучить там, где позволяли условия на месте. Не везти же сибирских грызунов сюда в лабораторию. Здесь, в этой суете, грызуны откажутся погрузить себя в то временное небытие, которое помогает им переносить физические невзгоды. Я не хотел ехать, отказывался. Почему? Да потому, что, куда бы я ни уехал, я не мог уйти от самого себя и от сознания, что мне не дано выйти за пределы бытия, отмеренного на земле каждому индивиду. Как все очень чуткие и отзывчивые натуры, Обидин умел угадывать чужие мысли. Однажды он спросил, обращаясь не то ко мне, не то к самому себе: - Нужно ли бессмертие? Я ответил вопросом: - Зачем гадать, нужно ли, разве оно возможно? Обидин улыбнулся своими тонкими умными губами. - Уж кто-кто, а вы-то знаете не хуже меня, что принципиально оно возможно. И что... - И что, - перебил я его, - запланирован опыт замедления жизни. Мгновение, остановись! - Я спрашиваю не о том, возможно ли оно, а нужно ли? Не таит ли оно в себе философскую бессмыслицу? Не противоречит ли оно нравственной сущности человека? - Ответить на ваш вопрос мог бы только тот, кто испытал это счастье или это несчастье на себе. - Беда в том, что нам бы не представилась возможность его об этом спросить. Но шутка шуткой, а последние два года я очень много думаю об этом. Есть "за" и есть "против". - Меня больше интересует "за". - Меня тоже. Мне кажется, что, помимо всего прочего, смерть несет для личности интеллектуальную трагедию. Каждому хочется знать - что дальше? А смерть отбирает это "дальше" и не позволяет человеку задавать вопросы. Бессмертие нужно хотя бы для того, чтобы продолжать спрашивать. Нет, смерть необходимо убрать с дороги, которая ведет человека вперед. - А если это не соответствует человеческой сущности? - Так черт с ней, с этой сущностью! Что она - вечна и неизменна? С возможностью победы над временем и смертью изменится и наша сущность. - Усталость. О ней вы забыли? - Физическая усталость? - Нет, духовная, нравственная усталость. Духовный, интеллектуальный организм вовсе не приспособлен для очень длительной жизни. - Приспособится. Обидин часто возвращался к этой мысли. Он все время искал философское оправдание своей дерзкой идеи. Он говорил мне и, разумеется, себе, в первую очередь себе: - Мы вступили в эпоху, значение и истинный смысл которой мы еще не в состоянии полностью осознать. Выход в космос, завоевание наукой огромных пространств - все это столкнулось с одним сложным и трагическим противоречием Продолжительность человеческой жизни не соответствует тем грандиозным задачам, которые поставили перед нами современная наука и техника. Как сможет человечество выйти за пределы солнечной системы, если жизнь отдельного человека так непродолжительна? Дальнейший прогресс науки требует удлинения человеческой жизни. - Это бесспорно, - сказал я, - но человек не машина, созданная только для преодоления физических препятствий, человек - это прежде всего духовное, интеллектуальное, моральное, то есть нравственное, существо. Его духовный мир вряд ли приспособлен для вечного пребывания в мире. Извините, Всеволод Николаевич, но ваша идея похожа на поиски абсолюта. Освободите человека от смерти, и он превратится в бездушное существо. - Не знаю, - ответил резко Обидин. - И никто не знает. Пока об этом можно гадать.

26

Сотрудникам лаборатории все-таки удалось уговорить меня взять отпуск, для того чтобы отдохнуть. Я попросил свою мать позаботиться о Коле, купил путевку в дом отдыха и уехал в Репино. Целые дни я ходил на лыжах, а вечера проводил за шахматной доской. И лыжи и шахматы должны были помочь мне, как выразился мой приятель Сашка Димин, "войти в колею". Глядя на пешку или слона, я погружался в обдумывание своего хода с таким видом, словно этот ход был самой важной вещью на свете. Я хотел убедить себя в этом и заставить погрузиться без остатка в пробегавшее мгновение, как это делали все отдыхающие - и молодежь и старики пенсионеры. Но мгновение за мгновением пробегали мимо, не вовлекая мое существо в беззаботную радость существования. Меня выделяло и отделяло от всех других отдыхающих одно чрезвычайное и сверхобычное обстоятельство. Мне была дарована возможность преодолеть время. Я психологически подготовлял себя к опыту, который должен был произвести надо мной Обидин. Я должен был расстаться со своими современниками, чтобы через триста лет увидеть другой мир. Я старался погрузиться в текущее мгновение, отвлечься от вечности и безграничности, знакомство с которыми было не за горами. Жизнь с ее радостями. Она была повсюду. Никто из отдыхающих не думал о времени. Зачем? Они жили в единстве с мимолетным, и никто из них не требовал, чтобы прекрасное мгновение остановилось. Но, как позже я узнал, пожелал остановить мгновение человек, от которого это трудно было ожидать. Я только что закончил одну партию в шахматы и уже расставлял на доске фигуры, чтобы начать другую, когда в гостиную ленивой походкой вошла сестра-хозяйка и сказала, что внизу, в вестибюле, меня ждет какой-то гражданин. - Кто же именно? - спросил я. - Разве он себя не назвал? - Назвал. Да я забыла фамилию. Какой-то профессор. "Уж не Обидин ли явился сюда", - подумал я, но, спустившись в вестибюль, еще издали узнал чемодановскую шубу. - Извините, Павел Дмитриевич, что нарушил ваш покой. Важное и срочное дело. Я указал Чемоданову на диван в углу, где можно было поговорить, никому не мешая. Но Чемоданов не сел на диван, а продолжал стоять. - Может, прокатимся до Зеленогорска? Со мной машина. По дороге побеседуем. Я согласился, чтобы убить время. Ведь, в сущности, я только и занимался тем в доме отдыха, что убивал время. Мы доехали до Зеленогорска. Чемоданов остановил машину возле ресторана "Ривьера". - Зайдем, - сказал он почему-то настороженным и доверительным шепотком. Закусим. А за коньячком и поговорим. Тема разговора такая. Требует подготовки. В ресторане в этот час, кроме нас, не оказалось никого, если не считать подвыпившего и задремавшего за столиком старика. - Жизнь прожил, - покосился на него Чемоданов, - и с ее радостями расставаться не хочет. Что ж, это естественно. Я это понимаю. А вы? - Я не разделяю вашего восторга. - Ну, ну, - шутливо погрозил он пальцем. - Не разделяете, а сам собирается... - он не докончил фразу, многозначительно посмотрел на меня и налил коньяк в рюмки. Мы чокнулись. - Не будем уточнять, - Чемоданов усмехнулся. - Да и конкретизация этого предмета, о котором идет речь, дело не простое. Раньше бы сказали: ме-та-фи-зи-ческое. Выпьем лучше за жизнь и за ее радости. Да, именно за радости. А всякие отвлеченности оставим для вашего шефа Обидина. Он, конечно, гений. Бесспорно! Но что такое гений? Это человек себе на уме. Запомните этот афоризм. - Запомню, - сказал я. - Так вот. Не будем уточнять. Не надо. Да и слов нет в бедном человеческом языке. Как сказал поэт: "Молчи, скрывайся и таи и чувства и мечты свои". Вот я и таю. "Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя?.." - У вас отличная память. Но я не понимаю... - Ну, ну! Не делайте вид. Не вчера же вы родились... Это вам обещано радоваться вновь и познать новую жизнь. Ну ладно! Молчок. Не тема для разговора в ресторане. "Поймет ли он, чем ты живешь. Мысль изреченная есть ложь...". Он еще налил коньяк. Выпил. И в его глазах появилось не свойственное ему выражение иронии. - Фауст. Советский Фауст. - Он погрозил мне пальцем. - Но Фауст заплатил за это не дешево по тем ценам. Душой. Душенькой. А вы собираетесь получить все бесплатно. Я всегда был о вас особого мнения. "Этот товарищ, предсказывал я, - пойдет далеко". - Только, пожалуйста, без пошлостей. - Далеко пойдет. Уже, кажется, и некуда дальше. Все знаю. Но таю. И как Обидину удалось получить разрешение на этот не имеющий прецедентов опыт и как выбор пал на вас? Ничего себе командировочка! Не нравится это слово? Ну что ж, назовем это отпуском. И это выражение не устраивает? Так можно и никак не называть. Термин Обидина "временная смерть" неудачен. При чем тут смерть, когда речь идет о бессмертии. - Может, все-таки переменим тему разговора? - Охотно. О чем же говорить? Ходил вчера в театр. Видел пьеску из жизни ученых. Главный герой, профессор, все никак не может наладить отношения с женой и детьми. Семейный конфликт. А в лаборатории у себя занимается сущими пустяками. Ищет средство от чесотки. Приземленно очень. Быт. Как вы относитесь к быту? - Никак. - Это не ответ. Без быта мы все не более как схемы. Ваш Обидин этого не понимает, хоть и почти гений. А я, признаться, люблю быт. В квартире все удобства. Ванна. Газ. Мусоропровод. Телевизор. Но хожу мыться в баню. И знаете, немножко тоскую по коммунальной квартире. Теперь это редкость. Домов настроили. Исчезли бытовые конфликты. Хорошо! Отлично! Культурно! Но скучно. Вы об этом думали? - Не думал. - Зря. - Что зря? - Ничего. Пошутил. И хорошее на плохое менять не намерен. Зачем? Каждый ценит удобства. За что предлагаете выпить? Давайте выпьемте за... - За что? Не ответил и внезапно меня опросил: - А что вы с собой возьмете туда? - Куда? - Ну в свое путешествие, в свой вояж, как выражались в прошлом веке. Не отправитесь же туда без багажа? - А вы что бы взяли на моем месте? Свою знаменитую шубу? - Хотя бы и шубу. Это вещь. Он помолчал. Потом приблизил ко мне свое лицо, вдруг спросил шепотом: - Уступите? - Что уступлю? - Понимаете сами, о чем идет речь. - Не понимаю. - Не притворяйтесь. Так уступите или нет? - Что? - Время. Времечко. - Ах вот о чем вы просите. Время? А зачем оно вам? - Ценю. Собственно, нет на земле большей ценности, чем оно. - Для кого как. - Так уступите? Он рассмеялся и погрозил мне пальцем. - Я уже говорил с Обидиным. Он ни в какую. С его точки зрения, я не тот человек, а вы тот. Моралисты! Ну ладно! Пока довольно об этом. Хватит. Молчок. "Молчи, скрывайся и таи и чувства и мечты свои"...