Зона 51 - Патрик О`Лири
– И как, он научился? – спросил я.
– Я тебе потом запишу.
И на следующий день я ехал домой с дюжиной «мотаунских» дорожек, на которых туда-сюда по ладам отплясывал безумный колдун. Если в песнях «Мотауна» и были пульс, сердце и мощь, то их дарили пальцы одного человека: Джеймса Джеймерсона. Это словно раскрыть тайного автора Библии. Там были отличные песни, отличные исполнители и музыканты, но без Джеймса Джеймерсона все это пшик.
– Он изумительный! – восторгался я на следующей встрече с Ллойдом.
– Что верно, то верно.
– Мне никогда и близко не подойти к такому…
– Не подойти. – Он пришлепнул к окошку карточку. И черт меня дери, если она не была похожа на паспорт в другую страну. Волшебная карточка, переверни – увидишь короля или королеву в золотом, со стягом. Заведет ли она меня в Египет? В Южную Америку? Она напоминала татуировки на лицах новозеландских маори, как в «Нэшнл Джиографик». Но вот что я пытаюсь сказать на самом деле: она не была похожа ни на что на свете.
– I, – сказал Ллойд. Потом раскинул карточки веером на своей узкой полке. – I – это итибан [18]. Босс. Примо. Большой Папочка.
Шлеп о стекло.
– J. Меч шакала. Нарезай потоньше.
Шлеп.
– K. Косточка фрукта. В самой сердцевине. Посади – и вырастет.
Шлеп.
– L. Слушай Льва. Грязно стелет, мягко спать.
Одну за другой шлепал он карточки об оргстекло, и я не мог отвернуться.
– М. Маттерхорн. Отвесная и смертельная. Падает прямиком вниз. Но и идет наверх.
– N. Натуральность. Не чувствуешь – не сыграешь.
– О. Басовая нота. Открытый рот. Поешь, пока горло не сорвешь. Пока не поймешь, что ты – чувствуешь. Большая Пустота. Мамины Ворота.
– P. Папа Римский. Петух. Кочет. Сыграешь эту ноту – расправишь плечи и разбудишь весь мир.
– R. Рок-н-Ролл. Радаропоглощение. Резко.
– S. Змея Сонной Страны. Сестра Твисти – бог мне свидетель, она знает слово на «с».
Тут Куп смеялся долго.
Я прочитал всю колоду в рамке его ладони. По сей день не могу вспомнить эти ноты, не представив их посреди его коричнево-розоватой кисти. И он пропел каждую. Каждый значок курсивом – то ли арабский, то ли японский, то ли диснеевский, то ли неземной.
– И Джеймс Джеймерсон все это играл?
– Он мне говорил, что хочет, чтобы его похоронили с этой колодой в гробу.
– Он умер? – спросил я.
– С дуба рухнул? Джеймс Джеймерсон жив для любого, кто знает тональность H!
И это последнее, что я слышал от Ллойда. Я видел, как он исчезает, ускользает обратно в тени – тощий лысый мужичок, который слышал то, что больше никто не может.
Священник рассмеялся и сделал долгий глоток пива. Уинстон Куп прочистил горло.
– Больше вы его не видели?
– Нет. Но никогда не забывал.
– Не сомневаюсь. Я бы хотел поблагодарить вас, святой отец, за такую замечательную историю. Она закрыла много пробелов.
– Что ж, только рад помочь.
– И мне понадобятся эти карточки.
– Не понял?
– Всю колоду, пожалуйста.
– Ллойд не давал мне никакие карточки!
– Слушайте, святой отец. Ваш друг участвовал в чем-то очень, очень опасное. У него был высокий допуск. Он мог поставить под удар важную правительственную операцию.
– Мистер Куп. Это было в 1970 году. Я бы и рад помочь. Но я честно больше ничего не знаю о тех карточках.
– Херня. Думаю, это у нас будет нота Х.
Лицо священника в тесном кабинете, где он сидел, – напротив высокого человека в синем костюме, сменило несколько инкарнаций. Обида, возмущение, неверие, потрясение.
– Сынок, я не помню, когда за все тридцать пять лет, сколько я служу доброй пастве церкви Святой Агаты, со мной в последний раз говорили в таком тоне.
Куп громко и протяжно зевнул.
– Святой отец, мы знаем, что именно Ллойд прятал в хранилище. И знаем, что вы перешли в Святую Агату после встречи с ним. А у вас тут в подвале немаленький лабиринт катакомб. Где вы щекочете своих беленьких. Удивительно, что она вообще выбралась.
Какое-то время священник приходил в себя, потом поднялся и отпер маленькую дарохранительницу в углу кабинета, под репродукцией русской фрески Богоматери. Карточки были завернуты в пурпурный бархатный пояс и стянуты синей резинкой. Куп сложил их в пушистое белое полотенце.
– Ч-ч-что вы сделали с Ллойдом? – спросил священник. Его бифокальные очки выглядели так, будто их сбрызнули водой.
– Он был солдатом. Сделали то, что делают с солдатами, предающими свою страну.
– А что вы сделаете со м-м-мной?
Куп вздохнул.
– Святой отец. Вам повезло. Мне уже надоело убивать тех, кто этого заслуживает. Но, как я понимаю, у вас в церкви можно смыть все грехи?
– Да. Примирение.
– Мне же для этого не придется вставать на колени?
– Вы хотите, чтобы я выслушал вашу исповедь?
– Да. И пива заодно не плеснете?
Всюду фотоаппараты – 2018
– Эй! – окликнул с другого конца дома Уинстон.
Я услышал, как пищит микроволновка.
– Что-то нужно? – спросил я, садясь в кровати. (Я дремал.)
– Всюду фотоаппараты. В каждой комнате.
– И что?
Он подошел к двери в спальню и прислонился к косяку, жуя буррито с яйцом.
– Просто забавно. Я имею в виду – я занимаюсь выслеживанием, а у тебя всюду камеры. – Он дружески уселся на мою кровать. – Немаленькая коллекция.
Я пожал плечами.
– Почти ни одна не работает. Мне нравится, как они смотрятся.
– И когда ты увлекся фотоаппаратами?
– После несчастного случая. Я получил инвалидность. И всегда любил фотографию. Решил, почему бы не сделать бизнес на портретах.
Куп улыбнулся.
– Хорошая мысль.
– Что? – спросил я, заметив что-то в его глазах.
Он покачал головой.
– Ничего. Просто логично.
– И я поступил в ученики к профессионалу – к одному моему другу с собственной фотостудией в Детройте. Он снимал рекламу автомобилей. Но это полная противоположность того, что мне нравится в фотографировании людей.
– В каком смысле?
– Когда я открыл собственную маленькую студию и напечатал визитки, моими первыми клиентами стали семьи. Приходили приодетые для ежегодного группового снимка. Рождественские фотографии. Выпускные. Бар- и бат-мицвы. Приходили расфуфыренные в той своей версии, которой все восторгаются и называют красивой.
