Виталий Забирко - Галактический хищник

- Медицинская страховка, - спокойно объяснил я. - Для успешной реализации задания мне предстоит перенести две хирургические операции на генетическом уровне. Такие операции не всегда проходят гладко, и если я стану калекой, то хочу прожить остаток лет обеспеченным человеком.

- Пусть будет так, - недовольно скривился Мальконенн, посмотрел на итоговую цифру в конце документа и выписал чек.

- Теперь-то мы можем выпить легкого вина за успех общего дела?! - уже не скрывая эмоций, спросил он, протягивая мне чек.

- Вы - да, я - нет, - покачал я головой. - Через пять часов я буду лежать на операционном столе в марсианской клинике межвидовой хирургии в отделении имплантации инородных органов, поэтому алкоголь мне противопоказан. Надо спешить, чтобы успеть на рейсовый лайнер "Пояс астероидов-VI - Марс", иначе придется ждать трое суток, и тогда я вряд ли успею адаптироваться к новому телу до рейса на Раймонду. Так что - всего доброго, - протянул я ему руку.

Мальконенн тяжело вздохнул и подал вялую потную ладонь.

- Гад ты, Бугой, - горько пожаловался он в сторону. - Опять мне пить в одиночку...

Я ничего не ответил. Развернулся и зашагал прочь.

Когда я вышел на крыльцо виллы, в долине вечерело. Солнце только что скрылось за обрезом гор, и в небе над котловиной проявилась блеклая луна в первой четверти. Вероятно, стереоэффект, так как не помню, чтобы из космоса у "Выеденного яйца" наблюдался еще один сателлит, кроме искусственного светила. Хотя я тогда особенно не приглядывался, а дед Мальконенна был достаточно экстравагантной личностью, чтобы позволить себе заказать уменьшенную копию естественного спутника Земли. Воздух над долиной посвежел, и в нем отчетливо слышались мельчайшие звуки. Из собирающегося над озером тумана доносились редкие всплески, поодиночное кваканье лягушек, а затем над ухом запищало, и мне на щеку спикировал большой комар.

- Черт! - выругался я, прихлопнув его ладонью. Предположение, что комаров в долине нет, оказалось неверным. Похоже, экосистему поместья создавали на века, а без комаров экологического равновесия не достигнуть. Собственно, а почему бы и нет? При современных электронных способах защиты от насекомых комары досаждать не будут. Но у меня не было репеллента, и пока я дошел до лифтовой площадки, убил на себе с десяток настырных кровососов.

Сгрузив багаж на палубу яхты, я отослал кибертележку и, уже закрывая люк, неожиданно подумал, что, если бы поместье принадлежало мне, в воздухе обязательно порхал хотя бы один из видов парусников. Например, черно-зеленый земной Omithoptera - как раз его ареал. Душа обмирает, когда этот громадный, размером с две ладони птицекрыл бесшумно проносится над головой...

Отойдя на яхте от виллы Мальконенна на сто километров, я отправил багаж в аннигилятор и уселся перед экраном. Поместье "Выеденное яйцо" медленно отдалялось, чтобы через некоторое время раствориться среди неподвижных равнодушных звезд.

Мое мнение о Мальконенне вновь изменилось. Не очень существенно, но и не в лучшую сторону. Когда он меня уговаривал взяться за дело на Трапсидоре, то сулил золотые горы, но, как только дошло до оплаты, принялся скрупулезно проверять каждую строчку расходов. Правду говорят - чем богаче человек, тем более прижимист. Даже не подумал приплюсовать к гонорару сумму, предложенную за показ бюста Нэфр'ди-эт на Раймонде, а когда увидел графу комиссионных за эту сделку, кисло поморщился. Так что обо всей сумме я и не подумал заикаться. Скаред, одним словом. Знал бы, не связывался.

Глава 2

Хирург, трансплантировавший мне жабры по заказанному образцу, был землянином. Грузным, рыхлым, страдающим одышкой в разреженной марсианской атмосфере, а потому, наверное, вечно хмурым и всем на свете недовольным. Когда я попытался мягко намекнуть, что при его профессии давно пора сменить легкие, он более обычного помрачнел и пробурчал, что как в старину сапожники ходили без сапог, так и сейчас хирурги не пользуются услугами своих коллег. А затем, во время осмотра швов и тестирования жабр, пустился в долгие занудные объяснения, насколько вредна трансплантация. Особенно, если вживляются органы, предназначенные для среды, губительной для человека, и, что еще хуже, когда эти органы вживляются временно. Последствия, вызванные адаптацией чужеродных органов, а затем их отторжением, могут привести к такой разбалансировке организма, что потребуются годы лечебных процедур для восстановления нормальной жизнедеятельности.

В конце концов я не выдержал нудных нотаций и раздраженно оборвал хирурга на полуслове:

- Вам не кажется, что подобными сентенциями вы подрываете авторитет своей профессии? С такими воззрениями нужно не трансплантацией заниматься, а быть активистом Комитета статуса человека, выступающего за категорический запрет даже маломальских изменений биологической сущности Homo sapiens.

Против ожидания, резкая отповедь не обидела хирурга. Наоборот, я впервые увидел на его лице подобие улыбки. Немного снисходительную грустную усмешку умудренного житейским опытом человека.

- Возможно, вы и правы, - проронил он со вздохом. - Наверное, когда-нибудь я сменю профессию. Не напрасно около шестидесяти процентов штатных сотрудников Комитета статуса человека бывшие медики с большим стажем практической работы. Слишком много нам известно об искусственных мутациях, и мы, как никто, понимаем, что насильственное изменение естественной эволюции Homo sapiens может завести в тупик, из которого нет возврата.

Я благоразумно промолчал, предпочитая не втягиваться в дискуссию. Жизнь у меня одна, мой организм - моя личная собственность, и как я с этой собственностью поступаю - сугубо частное дело. Человеческая жизнь тем и отличается от животного существования, что предусматривает активный поиск за пределами своих возможностей, но мало кто из людей это понимает, предпочитая спокойное существование на уровне амебы. Замкнуться в своем мирке, где всех удовольствий - есть, спать, плодиться и беречь здоровье, не для меня.

Нейрохирургом, вживившим мне под ногти безымянных пальцев дублирующие друг друга молекулярные биочипы и подключившим их к нервной системе, был целитерец, хотя я бы поостерегся относить его как биологическую особь не только к медлительным аборигенам Целитеры, но и вообще к какой-либо расе. Дело в том, что, в отличие от земного коллеги, он был ярым поборником трансмутации и настолько перекроил свое тело, что от целитерца в нем осталось не более десяти процентов. И это при всем при том, что на Целитере строжайшим образом соблюдается кодекс сохранения вида в неприкосновенности. Но, как говорят, в семье не без урода. Он сменил целитерское гражданство на межгалактическое и тем самым освободился от моральных обязательств перед своей родиной. Трансмутация его организма имела несколько однобокую направленность - недовольный тем, что при общении с другими расами он чересчур медлителен, нейрохирург занялся усовершенствованием своей нервной системы и достиг поразительных результатов. Я даже не могу описать, как он выглядел - движения нейрохирурга по палате напоминали размытое мельтешение крыльев колибри, так что нельзя было разобрать, где именно он находится. Говорил он тоже на запредельной скорости, отчего слова сливались в непрерывный писк, и смысл сказанного доходил до меня через пятое на десятое. К счастью, отвечать на его вопросы не требовалось, нейрохирург обладал способностью читать мысли по физионоторике, и лишь изредка, когда я вообще ничего не понимал из скорострельного писка, рефлекторные ответы моего тела ставили его в тупик. Тогда он на несколько мгновений застывал напротив койки, замедлял темп речи, и я, наконец, мог видеть размытое в пространстве лицо целитерца с синюшным большим носом и выпученными глазами. При этом его тело продолжало мельтешить, вызывая иллюзию, будто у нейрохирурга не менее двух десятков пар рук и ног. Может, так оно и было когда он прикреплял к моему телу датчики, создавалось впечатление, что это делается единым шлепком; а может, и нет - при такой скорости движений он вполне мог обходиться одной парой рук.