Джон Бойд - Опылители Эдема

— Я устал, — сказал он. — Смертельно устал.

Каким-то образом ее слова притупили остроту его ощущения вины, и он внезапно почувствовал себя так, словно целую вечность находился на ногах без сна.

— Прилягте, Халдейн. Сюда, положите голову ко мне на колени.

Когда она погладила его по волосам, он сказал:

— Я любил его. И я люблю вас; что ж, если одна любовь должна перечеркнуть другую, я предпочитаю перечеркнуть любовь к нему, потому что без вас… Мне сказали, что он умер во сне. Я не верю этому. Тот удар должен был поразить его мозг подобно кузнечному молоту… Но это было легким толчком по сравнению с ударом, который я нанес..

Она не мешала ему бессвязно бормотать, потому что он говорил не как мужчина, а словно наказанный ребенок, которому совершенно нечего сказать в свою защиту.

Его исповедь дала ему облегчение, он погружался в сон, и в его памяти всплыло лицо отца. Он увидел гримасу боли на этом лице, и его тело оцепенело, но он пробормотал:

— Я должен умереть.

Она достала носовой платок и вытирала ему лоб, напевая вполголоса:

— Милый мальчик, милый мальчик... — Напрягая голос, она боролась с подступавшей волной вины, терзавшей его мозг, и крепко обнимала его голову, как будто пыталась спасти от бушевавшего внутри нее шторма.

Он почувствовал, что она перестала гладить его волосы, но его глаза были закрыты, и он не видел проворного движения ее руки, которая расстегнула куртку. Он ощущал, что она склоняется над ним все ниже, прижимаясь к нему все теснее, и почувствовал нежный клинышек, раздвигающий ему губы, когда она проникновенно пропела:

— Эй, дитя, младенец сладкий, напитайся соком жизни!

И он познал ее во всей ее первозданной простоте и красоте, и это познание ее не было похоже ни на что, что он когда-либо знал или хотя бы представлял, что мог бы узнать.

На следующий день он возобновил занятия.

Печаль утраты не покидала его долгое время, но раскаяние сменялось сожалением, и это происходило постепенно, по мере того как Хиликс убеждала его и высказывала свое суждение о смерти отца.

Оставалось четыре месяца до возвращения Малколмов, и они с Хиликс продолжали проводить время в их квартире так же, как в тот мрачный и блестящий вторник. Он не чувствовал пресыщения, и они возрождали и возрождали старинные нежности романтизма. Они были любовниками и так и называли друг друга.

Даже когда вся его страсть растрачивалась до полного изнеможения, ему доставляло удовольствие говорить с ней, касаться ее и ловить взглядом мелькание наготы интимных сторон красоты ее тела.

В ее сладости могла появляться кислинка.

Однажды, когда он расточал ей комплименты, восторгаясь чисто технической стороной дела, она сказала:

— Кто-то должен был взять инициативу в свои руки, дорогой. Если бы я не злоупотребила твоей печалью и не совратила тебя, мы до сих пор сидели бы на кушетке, держа друг друга за руки.

Он спросил ее о неприязни к Джону Мильтону.

— Меня не беспокоит тон его морального протеста. Время от времени грех судит себя сам, и в пользу дьявола всегда существует какой-нибудь аргумент. Этот человек был государственным деятелем до того, как появилось государство. Он не более чем апологет социологов.

Время, казалось, неудержимо неслось к субботе их последнего свидания.

В первую субботу апреля, когда впереди оставалось всего три свидания, придя в квартиру, он увидел, что она явилась раньше него. Он обычно приходил первым, чтобы убрать пыль, проверить, нет ли микрофонов, и принести цветы, которые стали такими необходимыми в той духовности, которую они для себя воссоздали.

За окном шел моросящий дождь, который приносили налетавшие один за другим шквалы, и она, печальная, осталась стоять у окна, пока он один прихорашивал букет.

Он мог понять ее грусть. Он ее разделял. Они сняли со стены кухни календарь, который было видно из гостиной, и договорились не вспоминать о времени.

Покончив с цветами, он подошел к ней сзади, обнял за плечи и сказал:

— Теперь я знаю, что подразумевалось под этими глупыми словечками: «На дыбе времени…»

На ее глазах были слезы. Она обхватила его руками и почти совершенно разбитая пошла с ним к кушетке.

— Вспомни, милая, у нас остается всего три встречи, и мы не можем позволить себе сидеть, словно два пожилых человека, жмущиеся друг к другу под ударами надвигающегося небытия.

Вместо того чтобы, как обычно, повернуться к нему со свойственным ей пылом, она только взяла его руку в свои и продолжала пристально смотреть в окно.

Вдруг она заговорила, и в ее голосе звучала бесконечная грусть:

— Теперь «на дыбе времени тебе не снесть мученья. Любовь, убью тебя, тем дав благословенье». Халдейн, я беременна.

— Боже мой! — Рука, которой он обнимал ее, внезапно обмякла и упала.

Он физически ощутил присутствие государства.

Одно дело выходить на поединок с драконами на ристалище тех далеких дней с отточенным копьем, на коне и покрытым броней. Совсем другое, не имея ни копья, ни доспехов, обнаружить изрыгающего пламя дракона, который свернулся кольцами прямо здесь, в комнате.

Она была в ловушке. Эта девушка, с такой нежной плотью и таким хрупким скелетом, носила в себе улику преступного сговора, которая погубит их обоих.

— Ты уверена?

— Уверена.

Он встал и зашагал по комнате.

— Есть средства.

— Только обратись за ними в аптеку, и тебя арестуют прямо на месте.

— Как звали того француза, не Таро, который высказал мысль, что бегая на четвереньках, можно добиться выкидыша?

— Это был Руссо, — сказала она. — И он говорил, что это облегчает роды.

— Если бы мы могли покрутить тебя в центрифуге.

— Этого не добиться, если не собираешься лететь на другую планету.

Он сел на кушетку, тяжело дыша.

— Может быть, трамплин…

— Как будет выглядеть профессионал, кувыркающийся подобно цирковому пролу?

Он на минуту задумался. Она могла бы отправиться в Парк Морского Льва и покататься на американских горках. Если бы она наклонялась телом вперед так, чтобы истинный перпендикуляр был все время направлен по ходу плода…

— Я думаю, — сказал он, только что обратив внимание на то, что если парчовый тигр бросится вперед, то не попадет по носу вытянувшейся в прыжке косуле, служившей основанием ночника. Он вцепится ей когтями в глаз.

— Что же ты думаешь?

— Я думаю, что бы мы ни говорили или что бы ни делали, все это будет носить чисто академический характер. — Он поднялся, подошел к ночнику и поднял его. Под полым основанием лампы на столике лежал маленький металлический предмет не больше тарантула, но много более смертоносный.