Александр Мирер - У меня девять жизней

«Тень… — горько думал Николай. — Нет даже тени надежды. Четырех человек баросфера не примет».

Так вышло, что здесь Нанои, и если баросфера сможет принять их обоих

— вдруг придет сюда и сможет принять — все равно ничего не выйдет. Климат, пища, городской воздух. Об этом и думать глупо…

…Он еще тысячу раз вернется к надежде и потеряет ее. Будет выбегать с захолонувшим сердцем на каждый вызов к гонии — вернулись?! И будет представлять себе, что делают дружки сейчас, хотя никакого «сейчас», никакого совмещения времени нельзя предположить в Совмещенных Пространствах. Но безразлично! — сейчас, он знал, сейчас они стартуют, и кровь отливает от мозга при переходе, и синий клуб газа поднимается над асфальтом…

…Так начиналось величайшее, со времени Киргахана, событие в истории Равновесия. Позже назовут его Поворотом Ахуки, будут осмысливать, строить предположения. Никто не будет знать, что вначале была дорога и кучка всадников, и среди них — смятенный, одинокий, потерянный Николай Карпов, которого назовут Адвестой Рыжебородым, Пришельцем, Железным Адвестой, а еще долгое, долгое время спустя — Шестируким властелином железа, а еще позже забудут и его вместе со всем, что было.

Дорога, питомник, долгий полет на Птицах. К исходу вторых суток они достигли цели. Холодный ветер нес запах льда, за коричневым островерхим хребтом алели на закате снежинки Высочайших Гор. Поселок был маленький, плохо обжитый, с высоты он был виден весь. Треугольник между рекой и дорогой. Но Равновесие везде одинаково. Здесь тоже пахло чистой водой и плодами. В воздухе плыл вечерний шум: трескотня древесных лягушек и обезьян, песни, ровный гул Раганги на порогах и мягкие шаги людей. Под вечерним небом светились бордюрные травы, обозначающие проулки. На пологом косогоре высвечивался желтый огромный узор, похожий на виноградную кисть,

— каждая ягода по четыре метра в диаметре. Он тянулся далеко, к берегу Раганги — весь косогор выглядел гигантской декоративной клумбой. Но это была не иллюминация в честь новой жизни, как подумал Колька. Строились новые дома. Бурный рост стен сопровождается ярким желтым свечением, похожим на свет в подземельях Памяти.

— Здесь тебе будет лучше, — сказала Нанои. — Воздух сухой и прохладный.

Они повернули к косогору и пошли среди фундаментов этой странной постройки.

Над берегом тихо шипели стволы-водососы, поднимающие воду Раганги на верхнюю точку косогора. Вся площадь была иссечена канавками-арыками, кое-где в них еще возились роющие животные, обравнивая откосы. Другие канавы уже проросли травой, и в них паслись водяные козлики. Копытца стеклянно булькали в воде. За кольцами стен, еще не достигших метрового роста, суетились большие грызуны Строителей, что-то подгрызали, волоча трехгранные хвосты. Кое-где можно было увидеть и самого Строителя, коренастого, сурового, с замашками полководца. Он посылал грызунов, резко взмахивая ладонью, повернутой определенным образом. Один Строитель, освещенный снизу, как театральный призрак, тихо засмеялся и промолвил:

— Э-а, Железный человек уже здесь! Нравится ли тебе наше домостроительство? Теплой полуночи!

— Теплой полуночи, очень нравится, — сказал Колька. — Идем, Рыжая Белочка.

Он устал. Переезд был трудный, долгий. Эту жизнь надо принимать такой, какая она есть. Позже он попробует найти свое место и свою дорогу, а сейчас ему нужно, чтобы Нанои была рядом.

8

Прошел месяц. Вторая жизнь, как казалось, захватила и успокоила Кольку. Он по-прежнему был счастлив с Нанои, старался быть с ней как можно больше, но работы тоже становилось все больше. Сразу после переезда ему пришлось приступить к «этим идиотским лекциям», как он выразился про себя. Он здорово волновался — идиотские или нет, а к делу надо относиться добросовестно.

Сначала он собрал группу Наблюдающих небо, чтобы разобраться в их познаниях и выработать общий словарь. Он предупредил Ахуку, что понадобится доска, и для занятий было выбрано уютное место в тени, под гладким срезом скалы, черной, как настоящий аспид. Слушатели рассаживались на земле, а Колька топтался перед «доской», пробовал рисовать, стирать и угрюмо оглядывался.

Он волновался и почти не верил в успех. Переводить с одного математического языка на другой нисколько не проще, чем с русского на язык ирокезов, в котором каждая фраза выражается одним словом, длинным, как поезд. Николай уже знал, что раджаны обходятся без понятия тригонометрических функций, пользуются совершенно иными абстракциями, а мы без синуса и тангенса не представляем себе математики. Правда, память у раджанов была не чета нашей — все уравнения, формулы и преобразования они держали в уме и решали в уме, как шахматисты, играющие вслепую. Но, оглядывая сотню лиц, обращенных к нему с доброжелательным и доверчивым ожиданием, Колька просто не знал, как подступиться к теме. Подбегали опоздавшие, усаживались, посмеивались — черные головы, черно-коричневые лица. Почему-то в первом ряду сидел старший Охотник Джаванар.

— Мы ждем, о Воспитатель, — прокричал кто-то, и остальные подхватили со смехом: — Да, мы ждем, о Воспитатель!

«А, шут с вами…» — пробормотал он и вычертил на скале оси координат. Назвал: икс и игрек. Начертил параболу и написал формулу: икс равен игрек-квадрат. Оглянулся — молчат, смотрят. Тогда он нарисовал вторую параболу и опять дал уравнение: x=y**2+c.

Смотрят, молчат…

Вспотев от волнения, он быстро повторил параболу в первом квадранте — формула — и в третьем квадранте — тоже дал формулу… Секунда тишины, и поднялся шум. Наблюдающие небо орали на двух языках — Колька так и не понял ничего. Внезапно крик смолк. Тот голос, что кричал «Мы ждем, о Воспитатель!», сдержанно произнес:

— Мы поняли, Адвеста.

— Что вы поняли?

Женщина из первого ряда подошла к «доске» и вычертила аккуратный эллипс с большой осью, совпадающей с линией икс. Прищурилась, подбросила мелок и выписала каноническое уравнение эллипса. Колька обмер. Стало даже нехорошо, томительно… Он знал, что эта женщина никогда раньше не видела алгебраических символов. Конечно, Наблюдающие небо умели рассчитывать криволинейные траектории — параболы, гиперболы, эллипсы, но в каких-то совершенно иных абстракциях. И — нате вам! По четырем преобразованиям уравнения параболы они усвоили единым махом символику алгебры и геометрии и могли уже самостоятельно выводить уравнения других кривых. И поняли, что каноническое уравнение — наиболее характерно… Так. Теперь ясно, что Ахука не зря замахивается на сопромат. И еще было обидно до невозможности: почему они так умеют, а мы — нет!