Елизавета Манова - Рукопись Бэрсара

- А чему ему Нилур не угодил?

- Нилур - единственный квайрец среди высшего духовенства, и среди его приближенных нет ни одного кеватца. Он сумел добиться у теакха подтверждения права убежища для биссалского храма святого Уларта после того, как акхон отменил это право для всех квайрских храмов. А самое страшное: в малых храмах Биссала открыто служат поминальные службы каждую годовщину казни мучеников.

- За это он, небось, и ухватился...

- А больше не за что. Понимаешь, если бы акхон сумел вернут расположение теакха, он не стал бы так рисковать. Возможности назначения весьма велики. Нет, Асаг, не сходится. Что-то тут... понимаешь, не нужен акхону тайный совет, чтобы сместить одного из поделтов. Есть только три вопроса, которые акхон не смеет решить сам, и среди них - определение Ереси Торжествующей и обращение к служителям Господнего меча.

Судорога страха смяла лицо Асага; белым, как снег, стало его лицо, и губы почти совсем исчезли в его белизне.

- Ты... т-ты уверен?

- Почти. Смотри, Асаг, не упустите гонца.

- Да уж... не упустим.

- Будем дальше?

- Нет уж... хватит с меня. Спешное что есть?

- Сразу сказал бы.

- Коль так, давай почивать.

- Ложись, я еще поработаю.

- Хватит с тебя, - сказал он и дунул на лучину. - И так дошел - в гроб краше кладут!

- А ты сам здесь посиди!

- И то правда. Вроде как из тюрьмы да в тюрьму.

Я тоже забрался в сырую постель под воняющую псиной шкуру, поворочался, пытаясь согреться, и уныло сказал:

- Отпусти меня на денек к матери. Куда я денусь?

Он долго молчал, я думал, что он уже спит, но он вдруг спросил:

- А ты что, и впрямь ее за мать считаешь?

- Асаг, _т_ы_ свою мать знал?

- Само собой.

- А я нет.

Он снова надолго замолчал, а потом сказал неохотно:

- Ладно уж. Сходи завтра по потемкам. Но гляди - на день!

Мне открыла старуха. Не спросясь, отворила запоры и со стоном припала ко мне.

- Сыночек, сыночек! - шептала она исступленно, словно вдруг позабыла все другие слова. Я гладил ее волосы, ее мокрые щеки, и тихая теплая радость все глубже входила в меня. Как будто бы эти слезы капля за каплей смывали горечь с моего детства, и я уже без обиды - только с печалью подумал о женщине, что меня родила. Как много я потерял, ничего ей не прощая, и как много она потеряла, возненавидев меня! И если мне было, что ей прощать, в эту минуту я все ей простил - и позабыл о ней.

- Полно матушка, - сказал я тихо, - идем в дом, простынешь.

И она повела меня за собой, словно я все еще мальчик, которому страшно в потемках. А когда мы вошли, в доме вспыхнул огонь лучины, и я увидел Суил.

- Здравствуй, птичка!

- Здравствуй, - тихо сказала она и опустила глаза. Но этот взгляд и этот румянец... я испугался. Я боялся поверить.

- Сынок, - спросила Синар, - ты как, насовсем?

- Нет, матушка, прости. На один день. Так уж вышло...

- Знаю, - сказала она, - сказывал твой братец. Бог тебе судья, а я не осужу. Голоден, чай?

И вот я сидел за столом, а чудо все длилось, и было так странно и так хорошо на душе. Я дома, а где-то когда-то жил на свете какой-то почти забытый Тилам Бэрсар.

Как совместить профессора Бэрсара с вот этим тощим грязным оборванцем? Никак. Совсем никак.

- Ты чего? - спросила Суил.

- Что?

- Смеешься чего?

- Потому, что мне хорошо.

Суил потупилась, а мать отозвалась от печки:

- Так не зря ж молвлено: "отчий дом краше всех хором".

Даже тех где я нынче живу.

- Как вы тут жили? - спросил я мать. - Деньги у тебя еще есть?

- Да мы их, почитай, не трогали. Забыл, чай, что я на слободке первая швея? Хожу по людям, да и Суил без дела не сидит. Так и бьемся.

- Прости, матушка!

- Да бог с тобой! Мне работа не в тягость, думы горше. Не было в нашем роду, чтоб ночной дорожкой ходил. От людей стыдно, Равл!

- А ты не стыдись. Я ничего плохого не делаю. Только и того, что хочу, чтобы людям получше жилось.

- Бог нам долю присудил, Равл. Всякому своя доля дадена, грех ее менять. Да ведь вам-то, молодым, все без толку! Покуда жизнь не вразумит, страх не слушаете. Ох, Равл, сколько мне той жизни оставалось! Хоть малость бы в покое пожить, на внучат порадоваться!

Потерпи, матушка, все тебе будет.

И я спросил у Суил:

- А ты, птичка? Ты меня подождешь? Не прогонишь, когда я смогу к тебе прийти?

Она сидела, потупившись, а тут нежно и доверчиво поглядела в глаза и сказала просто:

- Полно, Тилар! Сам знаешь, что не прогоню. И ждать буду, сколько велишь.

И потом в моем подземелье, в самые черные мои часы, только и было у меня утешения, что эти слова и этот взгляд, и то, как доверчиво легла в мою руку Суил.

А светлых часов с тех пор у меня уже не было. Мрак был вокруг - не просто привычная темень моей тюрьмы, а черная ночь, придавившая Квайр. Никто не мог мне помочь, оставалось лишь стиснуть зубы и работать почти без надежды. Потому, что теперь это было мое дело, и больше некому было делать его.

Тисулар рвался к власти, и мясорубка сыскного приказа работала без устали день и ночь. Сотни людей исчезали в ее пасти. Те, кто любил родину и не любил кеватцев, те, кто сетовал на непосильные налоги, те, кто чем-то не угодил Тисулару или кому-то из его холуев, те, кого оклеветали враги, те, кто просто попался в нее. Одни исчезали в застенках бесследно, другие на миг возникали на плахе, чтобы опять - уже навек - кануть в небытие. Шпионы, доносчики, соглядатаи наполнили город словно чумные крысы, ловили каждое слово, высматривали вынюхивали, клеветали, и все новые жертвы лучшие люди Квайра! - навек уходили во тьму.

Город замер и притаился, опустел, как во время мора, даже Братство пока притихло. Ложное спокойствие - и зря Тисулар обольщался предгрозовой тишиной. Я-то знал, что за этим таится. Молчание было, как низовой пожар, как пар в котле, где клапан заклинен. Ничтожный повод - и грянет взрыв. Ужасный преждевременный бунт, который погубит Квайр. Я ждал этого и боялся, я заразил своим страхом Асага, и жгучее, изводящее ожидание, как общее горе, сблизило нас.

Он верил мне - и не верил, доверял - и опасался, мы ссорились, спорили, с трудом понимали друг друга - и все-таки я был рад, что в этот жестокий час пришлось работать с Асагом, а не с Баруфом.

Нет, на Баруфа я не сердился. Я искренне восхищался его безупречной игрой. Он знал, что делал, когда оставлял меня в Квайре.

Я не знал о Братстве? Это понятно: оно пока не входило в игру. Уж слишком оно тугодумно, инерционно, и слишком завязано на Садан. А у Баруфа каждый знает лишь столько, сколько ему положено знать. Обижаться на это? Глупо. Баруфа не изменить. Проклятый отпечаток Олгона, когда не можешь верить и тем, кому не можешь не верить.

Да, он должен был покинуть страну, спасая хрупкое равновесие, и он мог себе это позволить, ведь все рассчитано и учтено. Все, кроме столицы. Квайр был и оставался опасным местом, здесь сошлись две неуправляемые силы: Братство и охранка Симага. То, что не сделали века угнетения, могут сделать недели террора; пружина и так слишком зажата, пустяк - и все полетит к чертям.