Сборник - Фантастика, 1987 год

– Вот так во всем,- донеслись до меня слова,- мы перебираем знания, как монах четки,- все для нас застыло, замерло, все в одной форме. Но мы ждем новой жизни, чтобы вместе с ней начать все заново. Каждая эпоха оставит в копилке Земли свое: Палеозой - нефть, Мезозой - уголь, Кайнозой - теплую кровь, мы оставим мысль.

Я между тем видел свою дорогу назад и крушение Машины,техника ведь изнашивается. Свою остановку здесь, в олигоцене, и этот шалаш и знал, что буду умирать в шалаше. И вы придете, доктор Дэвис и профессор Прайс, за сорок минут до моей кончины. И вот я умираю, и абсолютное знание не поможет мне, и не нужно мне. И вам тоже не нужно, к примеру, вам, доктор Дэвис, зачем вам знать, что вы умрете… в 2079 году?

Дэвис содрогнулся, глянул на Путешественника - не сходит ли он с ума.

– И человечеству тоже,- продолжал Путешественник.- Зачем ему знать, какие оно пройдет катастрофы Армагеддоны и эпидемии?…

Дэвис поглядел на часы. Было без четверти двенадцать. Его утомил рассказ и испугал, а если говорить чистосердечно, то он думал: к чему эта поездка, зачем Машина?

– Может быть, вам что-нибудь нужно? - спросил профессор Прайс.

– Нет, ничего,- ответил умирающий.- Все тлен и прах.

От этих слов стало зябко и Прайсу, и Дэвису.

Наступило молчание.

– Как вы сумели просигналить SOS? - спросил Прайс у Путешественника.

– Абсолютное знание,- ответил Путешественник.- Из останков Машины я взял несколько проводков, сконструировал передатчик. Да вот он.- Он нашарил под изголовьем причудливо переплетенную проволочку, показал исследователям.- Энергией послужило атмосферное электричество.

Говорить было не о чем. Стрелка упрямо двигалась к двенадцати. Путешественник закрыл глаза, дыхание его стало прерывистым.

Каждый вздох мог оказаться последним.

Дэвис, ощущая в себе внутренний холод, спросил: - 2079 год - это шутка?

– А мой год? - тоже с внутренней дрожью, перебивая Дэвиса, задал вопрос Прайс.

– Вот видите…- не открывая глаз, Путешественник сделал попытку улыбнуться. Пз-за слабости это ему не удавалось.- Не ездите в Архей.

И последними его словами было: - Абсолютное знание вам не нужно…

ГЕОРГИЙ ГУРЕВИЧ ТАЛАНТЫ ПО ТРЕБОВАНИЮ

Шеф сказал:

– Гурий, для тебя особое задание. Итанты нынче в моде, мы на острие эпохи. К нам идут толпы молодых людей, не совсем представляя, на что они идут. Надо рассказать им о нашем деле все, спокойно и объективно, без восклицательных знаков.

Я воспротивился:

– Почему именно я? Есть Линкольн, есть Ли Сын, есть Венера, у нее одной разговорчивости на четверых. Пришлите к ней корреспондентов, она за вечер надиктует им целую книгу.

– Гурий, не пойдет,- сказал шеф твердо.- Я всех вас знаю не первый день. Венера наговорит с три короба, нужного и ненужного, а Линкольн и Ли Сын будут отнекиваться: “Ах, ничего особенного. Ах, работа, везде работа. Ах, каждый на нашем месте”. Мне не нужны каждые, нужны понимающие, что в жизни за все надо платить, час за час, за час блага час труда. Так вот, будь добр, возьми сам диктофон и представь себе, что ты рассказываешь свою биографию, мне… или даже наблюдающему врачу, не скрывая ничего, ни радостного, ни горестного, все с самого начала, точно, объективно, спокойно и откровенно.

Шеф поперхнулся.

– Ладно, и о ней говори,- решился он.- Только переименуй. Назови как-нибудь иначе: Машей, Дашей, Сашей, Пашей, как угодно… Ну что ж, если нужно для дела… Если нужно точно, объективно, спокойно и откровенно… Пиши, диктофон!

Все-таки случай играет большущую роль в нашей жизни. Когда та странная девочка появилась в классе, не знал я, что решилась моя судьба.

Она пришла к нам в середине года, где-то в декабре, а может быть, в январе, не помню точно. Запомнилось бледное лицо на фоне очень яркой суриком окрашенной двери, прямые светлые волосы, короткая стрижка без выдумки, взгляд нерешительный и настороженный. Новенькая замешкалась в двери: математичка ее вдавила в класс своей пышной грудью. Наши девочки вздернули носики: не соперница. Что я подумал? Ничего не подумал тогда. Или подумал, что невыразительная эта новенькая, бескрасочная, никакая.

Портрет ее не стоит писать.

В ту пору я собирался стать художником, даже великим художником. Ручки не оставлял в покое; на всех уроках рисовал карикатуры на товарищей. Это было не первое мое увлечение, до того я мечтал стать путешественником. Со вздохом отказался от этой идеи, когда узнал, что все острова, мысы, бухты, речки и ручьи давным-давно нанесены на карту, еще в XX веке засняты спутниками.

Путешествовать обожают все дети поголовно. Недавно одна юная четырехлетняя красотка сказала мне, что больше всего на свете она любит есть мороженое и смотреть в окно из автомашины. Естественно: она новичок на этой планете, ей нужно оглядеть всю как можно скорее. Я тоже в четыре года любил приплюснуть нос к окошку. К четырнадцати меня начала раздражать скорость. Автобус или поезд мчатся как угорелые, в самом деле, угорелые от горючего, несутся мимо прелестнейшие полянки, косогоры, озерки, болотца, рощицы, так хочется осмотреть каждый уютный уголок.

Куда там? Пронесся, исчез далеко позади.

Так что я предпочитал ходить пешком, особенно охотно по глухим тропинкам, ведущим неведомо куда, радовался, открыв какойто рудимент дикой природы: укромный овражек, полянку, неожиданно освещенную солнцем, или безымянный заросший ряской прудик, наверняка не учтенный, не видный из космоса. И как же я огорчался, когда за поворотом появлялась надпись: “Завод синтетического мяса. Очень просим вас не заходить на территорию, чтобы не метать работе генетиков”, или же, что еще хуже: “Здесь будет построен завод спортивных крыльев. Очень просим вас не заходить на территорию, чтобы не мешать работе строителей”.

Таяли реликты дикой природы, превращались в территории.

В прошлом тысячелетии шел этот процесс, продолжается в нашем.

И не сразу, постепенно, возникла у меня в голове величественная идея. Я - именно я - отстою дикую природу, сохраню ее для потомков. Как сохраню? На бумаге. Рисовать мне нравилось, я часто рисовал, чтобы прочувствовать как следует пейзаж, скалу, дерево, кочки, цветочки. Пешеход скользит глазом почти как пассажир у окна: “Ах, дуб? Ах какой раскидистый дуб!” И пошел дальше. Рисующий же должен разглядеть каждую ветку, каждую морщинку на стволе, вдосталь насладиться могутностью и раскидистостью. Вот я и нарисую и сохраню, обойду все берега, все леса, все горы, все страны, составлю тысячу альбомов “Живописная наша планета”. А потомки, набравшись когда-нибудь мудрости и пожелавши снова превратить территорию в природу, восстановят по моим рисункам все берега, все леса…