Елизавета Манова - Феномен двойников (сборник)

— Хей! — два меча вонзаются в плоть, рубят, крошат, сметают с дороги. Они бегут, но Другой быстрей, он встает на пути и рубит, крошит, сметает.

— Не надо! — взмолился Торкас. — Хватит! — но он засмеялся безрадостно:

— Нет, малыш! Никто не должен уйти, потерпи, — и никто не ушел, он один стоит среди трупов, залитый кровью.

Тайд, подумал Торкас. Где Тайд? И другой глянул на скопище трупов.

— Все погибли, когда ты покинул круг!

— Нет, малыш. Двое еще стояли, когда я погнал это стадо. Глянь-ка за ту скалу.

Они там и были, Тайд и Лонгар, израненные, но — слава Небу! — живые. Лонгар сумел подняться, но Тайд, лежал на земле, и Безымянный встал рядом с ним на колени, осмотрел кое-как перевязанный бок, покачал головой и сказал угрюмо:

— Крепко тебя достали!

— Господин! — сказал Тайд еле слышно. Очень бледен он был, и губы его запеклись, но в суровых его глазах не было страха. — Ты уже бог, господин? — спросил он. — До конца?

— Нет, — ответил Другой. — Только на время. Потерпите, — сказал он. — Я скоро вернусь.

И мы бредем среди изувеченных тел, отыскивая того, в ком теплится жизнь.

И смятое смертной мукой лицо и глаза, исходящее смертным страхом.

— Кто вас послал? — спросил Другой. — Глупец! — сказал он, — я — бог! Я достану тебя и там! — кровавый меч указал на кровавое небо, и бледные губы шепнули: — Ваннор.

— А! — сказал Безымянный. — Знакомец! — и страшный меч оборвал последнюю боль.

— Тайд! — сказал Другой. — Ты можешь ехать верхом?

— Не знаю, господин.

— Сможешь! — сказал он и встал рядом с ним на колени. — Сможешь! — сказал он и положил ему руки на грудь. И Торкас почувствовал облако темной силы — тяжелое, властное, такое же, как тогда. Тайд шевельнулся, лицо его порозовело.

— Да, господин, — сказал он. — Похоже, смогу.

— Вы с Лонгаром вернетесь в Рансалу. Молчи! — сказал он, — сейчас вы будете мне обузой. Но если ты хочешь, чтобы Торкас вернулся… Мне нужен Даггар, — сказал он Тайду. — Скажи, что я жду его в Ланнеране. Пусть подлечат тебя, и сразу же выезжают.

— А если он не захочет?

Но тот лишь усмехнулся в ответ.

— Лучше бы нам вернуться в Такему.

— Чтобы навлечь на нее войну?

Он кликнул Лонгара, и они пошли на поиски дормов. Те убежали недалеко. Сбились в кучу — чужие и наши — и понуро ждут, кто за ними придет.

Надо было поить скотину, и мы стали снимать седельные мехи с водой. У чужих было мало воды — они долго ждали в засаде. И когда мы выбрали пятерых, остальные дормы пошли за нами.

— Доведи их в Рансалу, — сказал он Лонгару. — Сам видел: Даггару не на чем ехать.

Будто пушинку поднял он Тайда в седло, махнул напоследок Лонгару, и мы остались одни. Только мы и мертвые, и полная смерти ночь…

Другой связал гуськом трех отобранных дормов и мы полетели в ночь.

— Ночные, — подумал Торкас, но он засмеялся:

— Пускай они боятся меня!

— Враги…

— У вас не придумали луков, а в ближнем бою вы мне не страшны.

— Я не хочу в Ланнеран!

— Твоя мать — Аэна? — спросил Безымянный.

— Да!

— Мне нужен в Ланнеране один человек. Он пытал твоего отца, хотел убить твою мать, а сейчас охотится на тебя. Ну?

Он не сжал кулаки и не скрипнул зубами, потому что тело было теперь не его. Он только страстно подумал: да!

8. БЕЗЫМЯННЫЙ БОГ

Ночь сомкнула небо с землей непроглядным мраком, и мы несемся сквозь мрак, летим, как сквозь ясный день, и наши дормы не спотыкаются и не боятся.

И темная, беспощадная ярость захлестывает меня. Она не моя, я знаю, но это я, я — Энрас, я — Торкас, я — невидимый бог, я — часть Первородной Тьмы — гряду на бессильную землю. И возбуждающий зов кружащейся рядом смерти. И меч — часть меня — неотвратимей судьбы и яростней мести; мои глаза не видят его во мраке, но зрением Другого я различаю и то ужасное, что он разрубил с нечеловеческой силой, и черная липкая кровь на плаще и на шерсти дорма, и хохот — не мой! — оглушительный яростный хохот, пугающий землю и сотрясающий тьму.

Мы мчимся сквозь мрак, летим, как ночные птицы, и смерть бессильно кружится вокруг, и горькая, тягостная, хмельная свобода — я есть, я жив, без боя не уйду!

Мы мчались, пока непроглядная ночь не выцвела в призрачный сумрак — предвестник рассвета.

— Эй, парень! Проснись! — сказал мне Другой. — Займись скотинкой, а я ненадолго уйду.

И он ушел, а я остался в степи в печальный предутренний час, безопасный и бестревожный. Я спрыгнул на землю, расседлал своего скакуна, обтер с него пену и пот и занялся остальным. Я думал, что Безымянный совсем загнал наших дормов, но они вроде бы и не устали. И когда мой Азар ткнул меня мордой, требуя корма, я подумал: а здорово быть богом! И еще подумал, что быть у бога конюхом и слугой не стыдно даже правителю Ланнерана.

Я подумал о глупостях, чтобы не думать о том, кого мы должны найти. О том, кто пытал моего отца, хотел убить мою мать и чуть не прикончил Тайда. Позволит ли Другой мне рассчитаться с ним самому?

— Не выйдет, — ответил он. Он вернулся. — Поспи, — сказал он, — мы выедем на рассвете и будем ехать до полного зноя.

Три дня этой скачки — и дормы уже устали. Все чаще он перекладывает седло, но мы все летим то сквозь день, то сквозь ночь, и я все так же отрезан от тела.

Порою ярость туманит мой ум: мне хочется драться с ним и разорвать оковы, но я смиряю себя, потому что знаю: он не желает мне зла. Мы связаны с ним, как веревкою, тягостным долгом, он так же, как я, бессилен перед судьбой и делает то, что ему не хочется делать.

Мы мало с ним говорим в огне этой скачки но я не скучаю: его мысли выплескиваются ко мне; я редко их понимаю, но я стараюсь понять, впитать, удержать — он — часть меня, он больше меня, он больше моей судьбы.

Мы мчимся по умершей пересохшей земле, но вокруг летят другие миры — прекрасные, страшные, полные красок и боли. Мы мчимся сквозь боль и сквозь смерть, сквозь войны, пожары, потопы и казни; он ищет что-то в этих далеких мирах, пересыпает лица, словно песок в ладонях, встряхивает и рассыпает груды событий; вера, предательство, ложь, благородство; из ничего возникают империи и рушатся в никуда; зло — но оно созидает и приносит благие плоды, и добро — но оно все разрушает. Это больше, чем я узнаю за целую жизнь, я вбираю это в себя, я учусь, пусть я скоро умру, но я хочу это знать, я не буду богом — но часть бога будет во мне!

Мир понемногу стал оживать. Здесь уже есть трава — сухая трава пустыни, но дормы могут пастись. И можно напиться, вырвав сочный корень иора. А вот и поля, невзрачные стебли гроса, но колосья полные, здесь будет что убирать. И даже вода непонятно откуда. Блестящая черная грязь на дне канав, а кое где и тонкая пыльная струйка.