Вадим Деркач - Меч митры, пепел и тим

Рза Джабейли"

Я окончил чтение. Не могу сказать, что письмо пролило свет на последние события, но кое-что мне стало ясно. Вот только что именно? Человек вообще странное создание. Часто у него появляется такое ощущение, что ему все под силу - еще немного, и он разрешит все проблемы, стоящие перед ним. Однако проходит мгновение, и многое оказывается еще более туманным и отдаленным. И сейчас реальность все более отдалялась от меня вместе со здравым смыслом и покоем. Общее всегда проявляется в частном - не новая мысль...

Мне снился парень из поезда со странной фамилией Брук. Он о чем-то беседовал с Максимом Максимовичем и одновременно ловко штопал его разъятое тело громадной иглой. Максим Максимыч же говорил мало и все хватался за горло, не позволяя звукам вылетать сквозь неплотный шов.

- ... а какое ремесло после наук станем считать всех труднее? спрашивал Улисс и сам же отвечал. - По-моему, лекарем быть или менялой. Лекарь - тот знает, что у народишка в кишках делается... Ну, а меняла - тот сквозь серебро медь видит. То же и у скота, волы да овцы всех больше работают: по милости волов хлебушко жуем, а овцы - так ведь это их шерсткой мы красуемся. Эх, волки позорные, - и шерстку носим, и баранинки просим! Ну, а пчелы - те совсем божьи несушки: плюют медком, и пускай говорят, что они его от Юпитера брали. С того и жалят: где сладкое, там и горькое!

- Так это же пошлый Петроний! Банальнейший Трималхион! - воскликнул я, возмущенный.

- Пчела, пчела, - зашипел Максим Максимыч, указывая пальцем на меня.

- Оса, милейший, - поправил его Брук и добавил с сожаленьем, - и вовсе бесполезная зверюшка.

- Тварь, - всхрипел астролог.

- Божья, - с почтением сказал Улисс Брук.

За наступившей недолгой паузой грянул гром аплодисментов и занавесь скрыл сцену. Аплодисменты не смолкали, и могучие голоса завопили восторженно: "Автора! Автора!" На краю сцены стоял бледный римлянин с перерезанными венами на руках, но публика, не обращая на него внимания, продолжала требовать автора. Яркие, слепящие лучи света вырвались из-под занавеса. Он задымился, вспыхнул. Огонь пополз по его вышитому простору.

Что-то нагло вторглось в мой сон. Что за свинство - уже неделю выспаться не дают. Я открыл глаза. Все в красно-серых тонах. "Пожарники", было первой моей мыслью. Но тут же на моих руках щелкнули наручники.

- Не расстраивайся, Арский, - весело сказал седовласый, но еще не старый мужчина в штатском. - В камере отоспишься.

- Это нарушение моих гражданских прав. Моя невиновность очевидна, заявил я решительно, хотя это и было глупо.

- Ну, конечно, невиновен... Так и скажешь тому, кто будет приводить в исполнение...- в глазах начальственного типа мелькнули стальные искорки. Еще имел наглость явиться в этот дом. Хорошо, что Сева-ханум оказалась такой крепкой женщиной.

Окончив обличающую тираду, мужчина в штатском поднялся. "Пора," -заключил он, хлопнув в ладоши. Меня подхватили под руки и поволокли к выходу. У двери стояла Сева. Новоявленной Юдифи не хватало только моего меча и моей головы у ног. Но полностью вжиться в роль несчастного Олоферна мне не дал мой конвоир, применив классический прием полицейского боя -"Пинок под зад". Внизу стоял кортеж из нескольких самых обычных "Жигуленков". Как только меня усадили в один из них между двумя накачанными парнишками, он молнией сорвался с места и понесся по улицам нашего прекрасного города. Странные чувства обуревали меня. Конечно, я арестованный, но при определенной доли воображения... У кого из нас не возникало желания, вот так, на бешеной скорости, в сопровождении машин и охраны промчаться по загипнотизированным твоей тайной и твоим великолепием улицам. Да, замечательно. Равнение на... Когда за машиной со скрежетом закрылись автоматические ворота, я сообразил, что мы приехали не к президентскому дворцу - слишком мрачно-решетчатой была архитектура. Меня обыскали, отобрали ремень и шнурки, а потом долго вели по темным коридорам. Я находился в прострации. Где-то далеко беседовали мои конвоиры.

- ...его знает. Куда этого? Все переполнено...

- Сказали в триста тринадцатую.

- В триста тринадцатую?

- Да, там вчера Кифирчика порезали.

- Ну, самого Кифирчика!?

"Ты сейчас проснешься, Тим... Ты сейчас проснешься..."- уверял я себя без особого успеха. Наконец, мы остановились у тяжелой двери с намалеванным красным числом "313". От этого красного меня стало мутить, однако дежурный, не обращая внимания на состояние моего здоровья, отпер дверь. За ней обнаружилась комнатенка с двумя двухъярусными нарами. Меня втолкнули вовнутрь и дверь со скрипом захлопнулась. Три пары "ласковых" глаз уставились на меня, как на восходящую звезду советского стриптиза. Мой мозг работал в форсированном режиме, пытаясь вспомнить все когда-либо и где-либо встречающиеся упоминания о тюремных традициях. "Сейчас будут стелить полотенце", - подумалось мне. Однако вместо этого чернявенький, с отрезанным ухом малый, нежно сказал:

- Фраерочек прибыл.

- Хорошенький мальчонка, - добавил обритый наголо громила, демонстрируя ослепительно гнилую улыбку.

Кажется, судьба свела меня с мерзкими обновленцами. Пока я размышлял о вымирании ритуальности, маленький плюгавенький мужичок соскочил с нар и, подбежав ко мне, повернулся задом.

- Для начала поцелуй меня в попку, - жалостливо попросил он.

Подобная перспектива меня вовсе не прельщала. "Это все моя невинная ангельская внешность, - в сердцах сказал я себе. - Придется наводить порядок". Для начала я с оттяжкой заехал просителю немного ниже места, что соскучилось у него по ласке. Мужичок завыл и стал бить поклоны о цементный пол. Его коллеги угрожающе поднялись. Что ж, пришла пора явить криминальной общественности свою небесную сущность. Я сосредоточился, натужился и... бесполезно. Ничего не получалось. Рецидивисты приближались. Я напрягся что есть силы - в глазах потемнело, но, видимо, без меча как ангел я абсолютный импотент. "Боженька, ты втравил меня в эту историю, ты меня и выручай", взмолился я, расслабляясь.

- Тим, кореш, ты ли это! - неожиданно воскликнул чернявый. Я испуганно закивал ему.

- Кучерявый, - толкнул он лысого, - это же Тим.

Я продолжал дергать головой, ничего не соображая.

- Вставай, Педрило, - пнул ногой Чернявый все еще лежащего на полу плюгавенького мужичка, - у нас сегодня праздник. И тогда я вспомнил.

- Чина! Боже мой, Чина! - завопил я и бросился к другу детства на шею.

Вообще наша дружба в те давние времена носила несколько странный характер. Наш милый математик посадил отчаянного хулигана и двоечника к пай-мальчику, то есть ко мне. Не знаю, чего добивался учитель, но через неделю пай-мальчик ругался, как сапожник с базарной улицы.