Хуан Мирамар - Несколько дней после конца света

Майборода наконец выбрался из джипа и подошел к Рудаки, на ходу объясняя негру по-английски, что, дескать, старый приятель мой, френд, профессор рассеянный: сковороду надевает вместо шапки. Негр сел на свое место, но некоторое время продолжал булькать и всхлипывать, как остывающий чайник.

– Ты чего под машины кидаешься? – спросил Майборода, закончив уговаривать негра. – Принял что ли? Я тебя издали заметил, когда мы еще по мосту ехали, думаю, чей это орлиный профиль, не Аврам ли это in corpore? И вдруг ты как прыгнешь прямо на середину, мой еле успел по тормозам, а то бы гаплык тебе, хабир.[8]

– Да я и сам не понимаю, – ответил Рудаки, – сам не понимаю, как на проезжей части оказался. Засмотрелся, наверно, на этих. Видел тут Аборигенки бандитов вели – жутко как, правда?

– Да уж, – согласился Майборода, – мой аж позеленел от страху. Импоссибл, кричит, гипнозис. Гипнозис – это точно, точнее не скажешь, а мы ведь с тобой много чего повидали, скажи?

– Было дело, – сказал Рудаки и осмотрелся: Аборигенки исчезли и торжище на мосту тоже как будто испарилось, на мосту никого не было, на Автостраде и вокруг тоже, только он с Майбородой да негр в своем джипе.

Майбороду Рудаки знал давно: служили когда-то переводилами в НДРЙ – Народно-демократической республике Йемен, местное пойло пили, под обстрелом на полу лежали. Да и потом они с Рудаки встречались то тут, то там. Хороший был парень Майборода, товарищ хороший, выпивоха, только переводчик аховый, но это полбеды.

– Ты у ооновцев служишь? – спросил Рудаки, когда негр стал делать Майбороде знаки: мол, давай-давай, арбайтен, и даже посигналил нетерпеливо.

– У них, чтоб им… придурки. Ну бывай. – Майборода пожал Рудаки руку, повернулся и собрался уже залезть в джип, а потом вдруг спросил:

– А тебе куда? Можем подкинуть.

– На Печерск, тут недалеко – решил квартиру проведать, несколько месяцев не был, – ответил Рудаки.

– Во, хорошо, – обрадовался Майборода, – и нам на Печерск, в Майорат с отчетом, у них там штаб. Давай, залезай. Он стал объясняться с негром – тот важно кивнул и открыл дверцу. Рудаки забрался в джип и шепнул Майбороде:

– Ты только не говори своему африканцу, что я по-англо-американски разумею – не хочу я с ним общаться.

– Американец он, – уточнил Майборода и добавил, – да не волнуйся ты, не будет он с тобой общаться, с туземцем, они нас за людей не считают.

Когда случилась вселенская катастрофа, правительства многих стран попросили помощи у Организации объединенных наций и в эти страны для поддержания порядка были посланы соединения войск ООН. Однако вскоре выяснилось, что никаких беспорядков или конфликтов нет и войска ООН не нужны. Потом развалились и прежние правительства, и ооновцы оказались предоставленными самим себе. Сначала их начальники безуспешно пытались наладить связь с ООН, а потом постепенно переходили под покровительство новых властей. В городе войска ООН действовали в основном при Печерском майорате, и лишь одно небольшое соединение состояло при Подольском раввинате. Войска ООН в городе состояли преимущественно из африканцев и скандинавов. Ничего не понимая в местной жизни, они выполняли лишь декоративные полицейские функции: оцепляли места вооруженных столкновений между местными властями и различными группировками, патрулировали улицы, помогали пожарным и спасателям.

До дома Рудаки они доехали быстро – он успел только выяснить у Майбороды, что ооновцы очень интересуются Аборигенами, но боятся, и контактировать им с Аборигенами запрещено уставом.

Дом Рудаки стоял, как заговоренный: рядом такие же хрущевские пятиэтажки покосились, по стенам шли трещины; у бывшего Дома нации (раньше еще шутили: «Какой нации?») – псевдоконструктивистского сооружения через дорогу напротив – рухнула крыша в форме паруса, а дом Рудаки стоял как ни в чем не бывало, такой же обшарпанный и грязный, как раньше, даже стекла на застекленном балконе его квартиры сохранились.

Перед домом дорожки и газоны были усыпаны толстым слоем опавших листьев, а на яблоне перед балконом еще кое-где висели яблоки. Рудаки осмотрелся – вокруг не было ни души и вообще округа выглядела тоскливо и неуютно. Это был так называемый дальний Печерск, и реформаторская деятельность Гувернер-Майора сюда не достигала. Район этот теперь принадлежал, кажется, Выдубецкому монастырю, хотя толком никто ничего не знал.

«Heim,[9] – подумал Рудаки не без теплых чувств, – столько всего здесь было». Он потянул дверь парадного. Дверь поддалась не сразу, но потом ему все же удалось ее открыть, просунув в щель пугач. Внутри было сумрачно и тихо. Рудаки стал медленно подниматься на свой второй этаж, сжимая для храбрости в руке пугач. У двери своей квартиры он остановился и стал рыться в карманах в поисках ключа. Наконец ключ нашелся, но он не сразу открыл дверь – что-то было здесь не так, что-то ему не нравилось, а что, он не мог понять.

Наконец Рудаки решился, вставил ключ, повернул и открыл дверь – коридор был пуст, но только он сделал несколько шагов в сторону первой комнаты, как увидел Аборигена. Сначала он подумал, что это человек – бывало так, что в пустые квартиры вселялся кто-нибудь и жил в отсутствие хозяев, и это все воспринимали достаточно спокойно, общая катастрофа сделала людей терпимыми и чуткими к чужим обстоятельствам, – но скоро понял, что это Абориген, несмотря на одежду и нетипичную для Аборигенов позу – тот сидел в кресле перед телевизором и был одет в единственный синий парадный костюм Рудаки (Рудаки называл этот костюм «празднично-похоронный»), его белую рубашку и, несомненно, его галстук. Собственно, по галстуку Рудаки и понял, что на Аборигене его вещи – он им очень гордился, галстук привезла ему дочь из Италии, он был ручной работы и другого такого ни у кого в городе не было.

Рудаки сначала испугался, а потом, когда увидел любимый галстук, разозлился.

– Вы чего тут… – начал он, хотя понимал, что Аборигены на слова не реагируют, – вы чего тут расселись.

И тут он испугался во второй раз, да так, что вылетел из квартиры, не закрыв дверь, и опомнился только, оказавшись на улице: услышав голос Рудаки, Абориген поднял голову и Рудаки увидел, что перед ним его точная копия, или двойник, или брат-близнец (хотя братьев у него не было), в общем, понял, что пред ним сидит в его любимом кресле он сам в своем «празднично-похоронном» костюме и любимом галстуке в горошек.

Выскочив из дома, он остановился и посмотрел на окна своей квартиры – двойник смотрел на него из окна кухни и, казалось, ехидно ухмылялся.