Михаил Грешнов - Лицо фараона (с иллюстрациями)

— Чрезвычайное исследование… — говорит Джон в ответ на рукопожатие Парка.

— Чрезвычайное! — Юджин смеется. — Где вы сейчас увидите не чрезвычайное, хотел бы я знать? В химии — чрезвычайное, в биологии — чрезвычайное, в космонавтике — сверхчрезвычайное!..

— Ты поверь, Юджин…

Но Парк не слушает. Он привык к чрезвычайному. Он без обиняков спрашивает у Джона:

— Вам нужен «Оникс»?

— Нужен, — кивает Джон.

— Я так и знал! Так и знал! — Парк продолжает смеяться. И все кланяются Юджину Парку!

Веселость Парка не вязалась с настроением Джона и Эбигайл, но приезжие терпели шутку товарища. Парк был весельчак, здоровяк — отчего бы ему не посмеяться?

— Выкладывайте, что у вас, — посерьезнел наконец Юджин, хотя в щелочках его глаз все еще стоял смех. — А вы, Эбигайл, выглядите прелестно!..

Комплимент был мимо цели: никогда Эбигайл не чувствовала себя такой утомленной и похудевшей, как за время бессонных ночей, пока они с Джоном не выходили из бункера. Она смутилась и не нашлась, что ответить.

— Мистер Парк!.. — Джон решил привести товарища в чувство.

— О!.. — воскликнул Юджин.

Что-что, а слово «мистер» он не терпел. Первый регбист университета, участник всех пикников и попоек, он имел слабость — ненавидел клички. Ему и придумали кличку — «Мистер» — полное несоответствие его непоседливому характеру. Правда, он и к этому относился без злости, но когда с Юджином надо было поговорить всерьез, к нему так и обращались: «Мистер Парк».

— О! — повторил он. — Значит, у вас действительно что-то есть. Тогда тем более — выкладывайте!

Джон пожалел, что резковато обошелся с товарищем, но уже не видел, как исправить промашку, а, наоборот, усугублял ее:

— Мы бы хотели пока не говорить… — сказал он.

— Да? — спросил Парк. — Как же вы сунетесь к «Ониксу»?

— Задача у нас готовая — расшифровка.

— Ох! — теперь уже по-настоящему вздохнул Парк. — И тут секреты…

— Ты уж прости, — сказал Джон.

— Бог простит! — ответил Парк. — А вот время найти, — это труднее, дружище Джон. И Эбигайл… — посмотрел он на женщину.

Вынул блокнот, перелистал, пошевелил губами, разбирая в блокноте записи.

— Не раньше чем завтра ночью, — объявил он. — С часу до трех. Устраивает?

Джон и Эбигайл согласились.

— А теперь — дела побоку! — воскликнул Парк. Вопрос был решен, можно поговорить о личном. — Как живешь? — обратился он к Джону. — Женат?

Джон молча кивнул на Эбигайл.

— О-о!.. — Юджин был удивлен. — Поженились? Черт возьми! У вас же характеры одинаковые — одноименные полюса! — опять тряс руки университетским друзьям. — И как это вы?.. — спохватился: — А какое мне дело? Выпьем по этому случаю!

В тихом академическом баре они просидели до вечера. И все это время их столик был самым шумным. Из-за Юджина Парка.

— Ха-ха-ха! — рассказывал он. — Прилетел дядя Сэм на Марс. Вышел из ракеты, огляделся, — пусто кругом. Ладно, думает, надо насадить сад. Посадил цент и ждет: если вырастет доллар, — значит, на Марсе жить можно. Ха-ха!..

С Юджином скучать не пришлось.

— А вот еще: как русские взяли Венеру в плен…

Но Юджин был молодец, не терял головы и памяти. Голубые глазки из-за припухлых век блестели живо и умно, И такт он выдерживал как настоящий ученый. Не сказать ему ничего было нельзя.

— Юджин, — заговорил Джон, — какова разрешающая способность «Оникса»?

— Два миллиона действий в секунду, — Юджин кивнул головой, понимая, что Джон идет навстречу его желаниям.

— Вам приходилось расшифровывать мертвые языки?

— Приходилось, — ответил Парк, но глаза его говорили: не то, Джон, не то.

— Удавалось? — спросил между тем Джон.

— Кое-что удавалось. С трудом, — последнее слово было тактическим ходом Юджина; если говорить, то давай напрямик.

— Хорошо, — сказал Джон. — Эбигайл, можно?

— Говори, — сказала она.

Джон коротко рассказал об их с Эбигайл предположениях и догадках, Юджин выслушал все молча, не перебивая. По его лицу нельзя было понять, как он относится к разговору. Наступила неловкая пауза.

— Что ты думаешь? — спросил Джон.

— Я тебе помогу, — ответил Юджин. — Чем можно — всем помогу. Но условимся сразу: я умываю руки. В эту историю меня не впутывай. И чтобы моего имени нигде — ни-ни! Договорились?

В назначенный час Парк проводил Биллсов в бетонный корпус, в котором помещался «Оникс». Время было позднее, моросил негустой теплый дождик. Ночное дежурство затягивалось на два лишних часа, Юджин позевывал.

Космические сигналы были переложены на перфокарту заранее, — Эбигайл трудилась над этой работой весь день.

— Это, что ли?.. — мельком взглянул на ленту Юджин. — Не глазейте по сторонам, — сделал он замечание. — В зале только верхняя часть машины. Четыре этажа — под землей.

Великолепие человеческой мысли было воплощено в матовый пластик и цветное стекло. Тысяча огоньков — красных, зеленых, синих, оранжевых, — перемигивались между собой на выпуклом, высоком, от пола до потолка, экране. Белый стол и несколько кресел перед экраном казались игрушечными. Лампы мигали спокойно, — выдалась редкая минута между работой: электронный мозг отдыхал.

— Садитесь, — пригласил Парк Джона и Эбигайл, кивнул обоим на крайние кресла справа. — Здесь выход нашей продукции, — указал он на белую ленту, выходившую концом из недр машины. — А сюда вводим программу, — Юджин прошел на левый конец стола и вставил перфокарту в узкую щель, ведшую внутрь машины. — Включаю! — сказал он и нажал на пульте зеленую кнопку.

Перфокарта вошла в машину, лязгнувшую где-то внизу, под столом, но внешне пока ничего не изменилось, — лишь к легкому гудению ламп прибавилась едва заметная нота.

— Ну вот, — сказал Парк и зевнул. — У вас сто двадцать минут. Сидите и ждите. А я вздремну. Если результат будет раньше этого срока, нажмете черную кнопку, — показал он Джону кнопку на правой стороне пульта, там, где неподвижно стояла выводная лента. — Не беспокойтесь, — прибавил Парк, все пойдет своим ходом, автоматически. Автоматика здесь надежная.

Он удалился в боковую незаметную дверь, оставив Биллсов одних.

В машине что-то заурчало, застрекотало, разноцветные огоньки по всему экрану ожили и заговорили между собой. Мгновенно пробежала молния по оранжевым лампам, ей ответили тут же зеленые огоньки, — нехотя, словно потревоженные напрасно. Синие слабо мигнули — включаться или помедлить? — но тут же налились светом и, наверное, секунду глядели удивленно и даже с недоумением. Потом погасли. Желтые огни вспыхнули по экрану россыпью, но продержались недолго, — их погасила вновь промелькнувшая оранжевая молния. Стрекот машины усилился. И вдруг пунктиром просигналили о чем-то два ряда зеленых ламп. Оранжевые ответили им мгновенной скороговоркой, и спокойно, словно пытаясь примирить зелень с закатным солнцем, секунду посветили синие огни. Но их не послушали ни оранжевые, ни зеленые — яростно заспорили между собой. Синие сконфузились и погасли. Теперь на экране бушевала буря зелени и оранжевых отсветов. Казалось, они заняли всю стену. Если на мгновенье появлялись желтые огоньки, пытаясь втиснуться между зелеными и оранжевыми, яростные соперники набрасывались на них, гасили как свечи.