Наталья Галкина - Пишите письма

На следующий день, экипированная старушкиными валенками и оренбургским платком, я уже брякала кольцом калитки в заснеженной деревне, оголтелый лай был мне ответом. Мне обрадовались, и тут, хотя подружки поначалу отсутствовали, они уже успели, бросай-курить-вставай-на-лыжи, уйти в неизвестном направлении с не совсем понятной хозяевам целью. Часа через полтора они с визгом восторга обнимали меня. Нашлись лыжи и для меня, мы провели великолепную сельскую неделю все на том же морозище. Вечерне-ночные выходы в зимнюю (на перемычке между сенцами и коридором в сарай-сеновал, коровник, курятник да чуланы) уборную были почти гоголевским приключением, поскольку в сенцах на вбитом в потолок крюке висела туша заколотой свиньи, на которую мы регулярно с воплями ужаса наталкивались в потемках.

Через неделю я предъявила зимние лыжные фотографии. Мама так никогда и не узнала о моей литовской эскападе. Зато брат нашел у меня каталог музея Чюрлениса.

– Откуда взяла?

– Сын соседей деревенских подарил, – ответила я, заливаясь румянцем.- Он в Литве в художественном институте учится.

– Что это ты так покраснела, рыжая? Уж не роман ли с ним крутила? Может, даже целовалась? Русь, ты вся – поцелуй на морозе?

– Так то Русь, а мы в Белоруссию ездили.

Мы пили какао, он включил радио, пели “Гори, гори, моя звезда”, я вспомнила звезду в окне пустого ночного вагона и опять залилась краскою.

– Пора тебе замуж, – сказал брат, – у тебя комплекс невесты.

Я дала ему подзатыльник, он умчался на службу.

– Как дети себя ведете, – сказал отец.

В один из дней резиновой зимы довелось мне доставить письмо Студенникову. Дважды подходила я к его передней, уходила, возвращалась, я не хотела видеть его, я не могла его увидеть, я не знала, что мне делать. Мне пришлось подняться к его двери, на которой не было почтового ящика, позвонить. Он тотчас открыл мне.

– Для чего было столько раз ходить взад-вперед по двору? – сурово спросил он меня.

– Сколько раз хочу, столько раз и хожу, – отвечала я.

Он был в светлой рубашке, верхняя пуговка расстегнута, как всегда, взгляд мой увяз в легкой тени между его ключиц.

Тут настала моя очередь спрашивать, я спросила, был ли он на конференции в Вильнюсе или в Каунасе.

– Откуда информация? – спросил он, улыбаясь; перед появлением улыбки вздрагивали брови и углы рта.

– От Наумова.

– Под Вильнюсом в доме отдыха проводили. Очень интересно, только холод собачий, мороз крепчал.

– Я в курсе, потому что я, в отличие от конференции, побывала и в Вильнюсе, и в Каунасе. Да здравствует Чюрленис.

С этими словами, чтобы не разреветься, я быстренько вымелась на лестницу, хотя уходить не хотелось. Он вышел на площадку, молча смотрел мне вслед.

В конце марша я почувствовала, что голос мой больше не дрожит, и спросила его, почему он так быстро открыл мне дверь.

– Я дожидался, когда ты письмо принесешь, смотрел в окно, посматривал, поглядывал, увидел тебя.

– Откуда вы знали, – мы привычно говорили то на “ты”, то на “вы”, – что я письмо должна принести?

– А я его сам написал, – сказал он, дверь захлопнул, цепочкой звякнул.

Мне надо было вернуться.

Но я ушла.

И стала зима сворачивать манатки.

Сдуло тучи, поменялся свет, небо взлетело.

В Москве открылась на ВДНХ международная промышленная выставка, всех желающих отпускали на нее с занятий, даже бумагу в студенческое общежитие на Соколе давали, только дорогу оплати – и отправляйся. Со стайкой студентов примчалась в Москву и я. Москва встретила нас подтаивающим снегом, сияющими небесами. На ВДНХ снегу было еще больше, чем в городе, то там, то тут пересекали путь ручьи.

Голодные и счастливые, завалились мы в ресторанчик второго этажа одного из павильонов.

ВДНХ с позолоченными статуями, разномастными стилями республик показалась мне воплощенной (а потому страшноватой, фальшивой, сюрреалистичной) мечтой нищего восточного мальчишки, которому свезло на джинна из бутылки.

В ресторанчике было тепло, тихо, мы мазали горчицей хлеб, мясо казалось вкуснейшим в мире, мы пили дешевое красное сухое вино. Обернувшись на взгляд, увидев за одним из соседних столиков смотрящего на меня Студенникова, я расплескала свой бокал на скатерть.

Мне налили еще, я пошла к его столику с бокалом в руках.

Вслед мне заахали.

– Лукина-то, недотрога наша, наконец кого-то подцепила. И ничего себе мужик, вполне голливудский, прямо Грегори Пек.

– Он Пек или Пег?

– Тот не знаю, этот не пегий, скорее, вороной.

Мы болтали, смеялись, вышли на сияющий солнцем проседающий снег. Он был в осеннем пальто, как мой брат, в очень красивых перчатках, шарф в черно-рыже-зеленую мохеровую клетку, меховая каскетка. “Небось жена приодела. Или сам выбирал?” – Ты похорошела, почтовая голубка, за последние три месяца.

– Ты хочешь сказать: если твоя мегера будет чистить мне рыло почаще, я стану писаная красавица и выскочу за принца Уэльского?

– Она не мегера, – сказал он. – А ты и так как маков цвет.

Мы были в чужом городе, никто не подкарауливал нас тут, ни один дом не держал магнитом. Я думала: мы сейчас уйдем вместе, навсегда, в другую жизнь, все переменится.

Но он сказал:

– Я через три часа уезжаю.

– Куда?

– В Питер.

– Врешь.

Он достал бумажник, показал мне билет.

– Я никогда не вру.

– Я думала, мы погуляем.

– Мне еще надо за портфелем заехать, командировку отметить. В другой раз погуляем. Прощаемся.

– Ты, должно быть, вредный.

– Ох, боюсь, что не я! И так встретились, как по заказу. Тебе не угодишь.

Он смеялся.

Пришлось и мне улыбнуться.

Мои сокурсники тихонечко заулюлюкали, заподвывали, когда я к ним вернулась.

– Как ты похорошела, Лукина, поболтав со своим Грегори из Голливуда! Лови его на улице почаще, бегай за ним регулярно, катайся к нему в столицу, станешь первой красоткой Питера!

– Он сам из Ленинграда.

– Тогда о чем речь? Счастье под боком! Хорошей неустанно! Выскочишь за Нородома Сианука!

– За подпольного миллиардера!

– Или миллионера, ладно уж.

– Нет ли у тебя богатого папика на примете?

– Есть, – отвечала я, старательно уводя весь выводок подальше от Студенникова.

– Он кто?

– Папик? Он Мумификатор. Оплот Мавзолея.

Общий восторг.

– Какой кайф, Лукина! Сам жрец, все холуи жрецы. Холуев-то много?

– Целый институт номерной.

Радио так и надрывалось на Выставке достижений народного хозяйства, только поспевай за романсом от столба к столбу, от одного серебряного матюгальника к другому. Ноги мои промокли, сапоги протекли, солнце село. Я готова была бежать на вокзал, чтобы попасть в один поезд со Студенниковым, но групповой наш отъезд назначен был на завтра, я медлила, сумерки сгущались, загорались фонари, его поезд ушел.