Борис Толчинский - Нарбоннский вепрь (Божественный мир)

В это самое время кесаревич Эмилий Даласин оставил Варга и подошел к кузине.

-- Я должен тебе сказать, -- начал он на патрисианском сиа, -- что если ты задалась целью ошеломить этих славных варваров, ты своей цели добилась!

-- Похоже, я ошеломила даже тебя, Эмиль, -- усмехнулась София.

-- Зачем ты это делаешь, Софи? Ты намерена поссорить галлов между собой?

-- Напротив, кузен. Я хочу открыть для отца его собственную дочь.

-- Не забывай, что у отца есть еще и сын! -- со значением проговорил кесаревич Эмилий.

-- Да, кстати, как тебе он? Ведь ты провел с ним целый день, не так ли?

Эмилий Даласин вздохнул и сказал негромко:

-- Я мало что понял, Софи. Варг был вежлив, даже любезен. Но почти все время молчал, а когда открывал рот, то ничего не говорил по существу. Он держит дистанцию.

-- Плохо, кузен, плохо. Latet anguis in herba.12

-- Скорее вепрь, чем змея, кузина.

-- Ты полагаешь? -- задумчиво спросила София.

-- Да, я так полагаю. Он скрытен, да, но он также честен, он благороден, он неспособен к интриге. Вот что я понял. Прости, кузина, если не справился. Я тебя уважаю и люблю, но Davus sum, non Oedipus.13

-- Тем хуже для него, кузен. Как любит повторять вслед за Горацием Флакком мой дражайший дядюшка Марцеллин, "Vis consili expers mole ruit sua"14. Наша совесть чиста; но мы должны быть готовы обойтись без сюрпризов.

-- Sic, divide ut imperes?15

-- Он не оставляет нам другого выхода, Эмиль. Если бы Птолемей был сговорчив, Цезарю не нужна была бы Клеопатра.

-- Ты играешь с огнем, Софи. Мне кажется...

-- Тише, герцог идет ко мне! Без дочери... По-моему, я у него следующая. Возвращайся к Варгу, кузен, и понаблюдай за ним, когда я буду беседовать с герцогом.

-- Можешь рассчитывать на меня, Софи.

Герцог Крун надвигался на нее, но, помимо гнева, в его глазах было и что-то еще, некое удивление. "Хотела бы я знать, что такое ему наговорила дочь", -- подумала София Юстина. Первыми словами герцога, обращенными к ней, были:

-- Я не позволю вам встревать между мной и моими детьми! Довольно остального, что вы заставили меня сотворить!

-- О чем вы, ваша светлость? -- недоуменно спросила София.

-- А вы не понимаете?! -- по каменному лицу Круна пробежала гримаса.

-- Прошу вас, объяснитесь! Я теряюсь в догадках.

Тщательно выбирая слова, герцог произнес:

-- Может статься, у вас, у амореев, позволено женщинам носить бесстыдные одежды, соблазняя юнцов и мужей. Ваше дело! Но у нас, у галлов, женщина знает свое место. Вот пусть так и остается! Вы получили от меня что хотели -- получили. Ваш император подтвердил мою власть в Нарбоннии -подтвердил! Так какого дьявола вы совращаете мою дочь?! Чего вам еще от меня надо?

-- Мне нужна ваша сердечная дружба, -- серьезно сказала София Юстина.

Герцог застыл, опешив от таких слов. София в упор смотрела на него, не отводя глаз.

-- Это значит, -- наливаясь новой яростью, точно павиан, встретившийся взглядом с неприятелем, произнес Крун, -- это значит, ради дружбы со мной вы обрядили Кримхильду в платье гулящей девки...

-- Вы забываетесь, сударь, -- жестко перебила его София, -- и я не позволю вам оскорблять ни меня, ни вашу собственную дочь. Принцесса Кримхильда -- красивая и умная девушка; на вашем месте любой отец гордился бы такой дочерью! А если вашей светлости потребна женщина для домашних работ, я могу подарить вам любую рабыню, на какую ваша светлость соблаговолит указать!

Крун побледнел. Никто еще и никогда не разговаривал с ним в таком тоне. Внутри все кипело; герцог понимал, что честь воина требует прервать этот постыдный диалог. Крун, в сущности, не собирался выслушивать от аморийской княгини какие-либо объяснения -- он всего лишь хотел выбранить ее за дочь и покончить на этом.

-- Или сами купите, если вашему самолюбию претит получать от меня подарки, -- с полупрезрительной ухмылкой подправила саму себя София. -- На столичной Агоре хорошую домашнюю служку можно нынче приобрести всего за один империал. Разве счастье вашей дочери не стоит какого-то жалкого империала?!

Герцог онемел от изумления. Глаза его смотрели на самую красивую женщину, какую они когда-либо видели, и эта женщина говорила о таких вещах и употребляла такие слова, которые не просто не соответствовали его представлениям о женщинах вообще, а прямо противоречили им, бросали вызов всему, что было привычным и естественным для Круна; наконец, они полностью опровергали тот образ холодной официальной дамы, который старательно рисовала София Юстина в течение всего периода ее общения с нарбоннским герцогом: за маской холодной дамы внезапно обнаружилась натура самовлюбленной хищницы.

И он -- он, водивший в атаку отважных северных рыцарей, он, не страшившийся в жизни нечего, кроме гнева высоких богов, -- он, Крун Свирепый, растерялся перед этим неожиданным натиском. Конечно, будь он у себя в Нарбонне и будь на месте Софии Юстины любая из его подданных, он бы нашел, что ответить, и ответ его был бы воистину страшен для дерзкой -- да просто не было и не могло быть столь же дерзких в его уделе! Но эта женщина была неподвластна ему и его гневу, не только в силу своего происхождения, но и, -- в глубине души Крун признавал это, -- как личность. К тому же дочь Тита Юстина была чрезвычайно влиятельной в Империи персоной, вполне способной при большом желании разрушить все, ради чего он, Крун, терпел такие унижения. Еще герцог Нарбоннский понимал, что вот теперь, сейчас, в эти мгновения он, возможно, становится жертвой какой-то новой жестокой игры, -- игры, в которой дорогие его сердцу ценности не стоят для коварного противника и медного обола. А возможности выйти из этой безвыигрышной игры больше не было у него -- он сам отрезал себя все пути к отступлению два дня тому назад, там, в Зале Божественного Величия, у хрустального трона Владыки Ойкумены...

А София Юстина, словно наслаждаясь новым впечатлением, которое она, вне всякого сомнения, производила на варвара, гордо стояла перед ним, разделив свой вес на обе восхитительные обнаженные ноги; правая рука как будто небрежно лежала на бедре, а левая поправляла выбившиеся из-под княжеской диадемы роскошные волосы. Она держалась перед Круном настолько естественно, насколько позволяли ее природные данные и утонченное воспитание; она знала, что в ее поведении нет ничего безвкусного, способного вызвать у мужчины раздражение и неприязнь (а изумление и неприязнь, как известно, разные вещи); она знала, сколь грациозна, обольстительна и убедительна в этот момент -- и она, конечно же, не сомневалась, что суровый Крун сначала мужчина, а потом уж варвар!

Вдруг в уголках ее рта взыграла улыбка, и она сказала:

-- Почему бы нам с вами не прогуляться по Форуму, ваша светлость? Мне кажется, нам не найти лучшего времени для откровенного разговора.