Андрей Кокоулин - Я — эбонитовая палочка

Мне захотелось крикнуть: "Жизнь — дерьмо!", но губы дернулись, буквы сцепились друг с другом: дэ-дэ-дэ…

Люди, плохо мне! Хоть кто-нибудь из вас…

Женщина в пальто испуганно повернулась ко мне, словно я проорал это ей в ухо. Смерив меня взглядом из-под накрашенных век, она на всякий случай, чтобы быть от меня подальше, спустилась на три ступеньки ниже.

Что-то густое, черное, как смола, закипело во мне.

Да, брысь от меня! Брысь от меня подальше! Ненавижу! Ненавижу всех вас, тупых, пустых, мелочных, непонятных!

Сейчас, сейчас я вас заряжу!

Не хотите любви, не проникаетесь добротой, у меня есть другое, наваристей, обжигающей, безумней! Вам понравится!

Слезы высохли, только жгло в уголках глаз. Решимость, казалось, даже похрустывала в животе и локтях. Я с нетерпением дождался, когда меня вынесет в зал, к платформам, развернулся, прислонился к стене.

Хотите сеанса?

Гадко, гнусно, но может быть так с вами и надо? Кнут и пряник, время кнута. Каждому — полной мерой.

Боль и обида жаром ударили в щеки.

Я — эбонитовая палочка! Только я — злая эбонитовая палочка. Мне плохо, мне некому помочь… Сергей отказался, Ритка предала. И, вообще, я — уродливая хромоножка.

Несколько секунд я смотрел на текущий вниз людской поток. Час пик, силуэты и лица. Плечи и головы вырастали одни над другими. Все та же пустота, все та же отстраненность, бессмысленность в глазах. Книги, смартфоны, плееры.

Ну-ка!

Я дал ненависти течь. Увы, это не четвертая стадия. Не любовь.

Краски вокруг теряли яркость, глохли, словно под спудом пыли. В стоящих, плывущих сверху вниз человеческих фигурах проявились скособоченность, скрюченность, какое-то внутреннее уродство. На лица легли тени.

Я смотрел, как люди буквально сползают с эскалатора, как по широкой дуге обходят меня, чуть ли врезаясь в толпу, текущую в обратном направлении. Они узили плечи, опускали головы, хмурились, кашляли, морщились, скорбно поджимали углы рта. В глазах не было не то что огня, не было никакой жизни. Пепел. Пепел и зола.

Мне сделалось противно.

Господи, подумал я, какие же вы все-таки… Молодая девочка жалась к матери, обе сгибались, будто кланялись, за ними мертво стояли двое мужчин с похоронными лицами. А из наушника приоткрывшего рот угрюмого парнишки вдруг плеснуло что-то веселое, разудало-танцевальное, совершенно не уместное в сосредоточенном шорохе шагов.

Нет, не могу.

Я отвернулся. Ненависть моя стухла. Щупальца ее, подсыхая, потянулись от людей обратно ко мне, и тут…

Чернильно-черный сгусток я зацепил краем, случайно коснулся на пределе дальности, где-то метров на десять вверх. Сгусток, слабо пульсируя, плыл вниз и терпко пах смертью. Смерти было даже две — на поясе и в сумке.

Отщелкивая доли секунд, клацали, уходили за зубчатый язык ступени.

Я еще не видел человека, но время уже сжалось, и холод выстрелил в затылок. Странно, но страшно не было. Я потянулся навстречу смерти, обнимая, заворачивая вокруг нее все, что было во мне хорошего. Феодосию, санаторий, девочку Катю, Риту, дни с ней, маму, Виктора Валерьевича, Сергея и Киру…

Ток-ток-ток — работал где-то за ушами невидимый метроном.

Неожиданно я понял: не важно, кто я, и что я умею. Важно — зачем я. Я здесь, у эскалатора, именно за этим — встретить и отвести смерть.

Показалось даже смешно: на что я обижаюсь? На Риту? Она тоже звенышко в цепи. Все роли распределены, все обозначено. Поехали! Мотор!

Повернув голову, я увидел, что люди, идущие на подъем, остановились, сгрудились метрах в пяти у меня за спиной, словно уперлись в невидимый барьер. Не кричали, не пробовали пробиться, просто молча ждали. Из стеклянного "стакана" выбралась плотная женщина-контролер и, помедлив, по дальней от меня стенке, прижимаясь и пуча глаза, втиснулась в толпу. Басовито рявкнула какая-то сигнальная система и умолкла.

Мне мельком подумалось, это не просто так. Это я их держу. И правильно делаю. Только надо, наверное, быстрее.

Эскалаторы застыли. Возможно, наверху повернули стоп-кран. Те, кто ехал вниз, отступали назад, вверх, я толкал и подгонял их: вон! ненавижу! — все также замыкая все добрые воспоминания вокруг черного сгустка.

— Сп-пускайся, — шептал я, — спускайся. Здесь н-никто не обидит.

Смерть робко одолела ступеньку и наконец стала видна.

Это была немолодая женщина с худым бесцветным лицом. Узкие губы, впалые щеки. Синяя длинная юбка и мешковатая кофта, застегнутая на все пуговицы. Сумка на ремне.

Смерть смотрела на меня во все глаза.

— Что? — как птица повернула она голову, умудряясь не отвести от меня взгляда.

Нога ее замерла над очередной ступенькой.

— Сп-пускайся, — мягко сказал я.

Женщина обернулась, лицо ее сделалось растерянным.

— Пусто… — тихо сказала она.

Шаги ее вниз, ко мне, были легки. Одна рука сжата в кулачок, другая нырнула в сумку.

Мы были вдвоем, я напротив ее, а все остальные, оттиснутые, отжатые от эскалаторов, темнели фоном на периферии зрения.

Вот и пригодился дар.

Наверное, подумалось мне, я не должен обижаться на судьбу. Такое бывает. Я где-то читал. Кажется, у Воннегута. Там было про Марс, про семью, про человека с собакой… Нет, неудачный пример.

Женщина сошла, и я прижал ее к себе, боясь отпустить. Вместе мы оказались в углу у знака "проход запрещен", вместе опустились на пол.

— Не отп-пускайте в-взрыватель, — сказал я.

Она замотала головой. Она дышала жадно и часто, под кофтой вздымалась худая грудь и прорисовывались продолговатые бруски, закрепленные вокруг талии.

А мне стало вдруг спокойно.

Я подумал, что если отследить всю мою жизнь, то она вся есть подготовка к этой встрече. Причина и следствие, длинная цепочка. ДЦП дан был мне для того, чтобы я отчаялся, и появился Виктор Валерьевич Усомский. Выполняя свое предназначение, он научил меня ходить и понимать себя. Все светлые моменты происходили единственно, чтобы я мог их вспомнить в нужное время. Сергей придержал дверь, чтобы я обрел дар. А дальше сыграли свои роли мама, Рита, невидимый Вовчик — только для того, чтобы я оказался в метро и смог перехватить…

Я посмотрел женщине в глаза.

— З-зачем? — спросил я.

Она жалобно скривила рот.

— Одна… — прошептала смерть. — Некому помочь… Все — сволочи.

Светлые волосы ее прилипли ко лбу.

Я крепче сжал хрупкие плечи.

Кто-то, громыхая каблуками, спускался сверху. Лицо женщины вдруг исказил ужас.

— Взрыватель… — произнесла она. — Взрыватель дистанционный. Там… человек…

Она глазами показала на эскалатор.